19
На следующее утро Т/и встала рано — сон как будто вообще её не касался. В груди всё ещё бурлила вчерашняя злость, а в голове звучали его слова: "Сильной хочешь быть? Станешь."
Когда она спустилась вниз, Кислов уже ждал её — стоял в тренировочном зале заброшенного склада, куда он приказал привезти всё необходимое: маты, груши, оружие, даже старые ржавые тренажёры.
Он был в чёрной футболке и тактических штанах. На руках — бинты.
Выглядел он так, будто собирался учить её не драться... а выживать.
— «Сначала выбьем из тебя всю дурь.» — сказал он вместо приветствия.
И швырнул ей перчатки.
Т/и поймала их на лету, стиснув зубы.
— «Готова.» — бросила она.
Он ухмыльнулся криво:
— «Ещё посмотрим.»
⸻
Тренировки были адом.
Кислов не жалел её. Бил по перчаткам, ставил блоки, валил на маты, заставлял подниматься снова и снова.
Каждый раз, когда Т/и падала, он стоял над ней и холодно говорил:
— «Вставай. Пока не встанешь сама — будешь лежать.»
Её тело горело от боли, лёгкие сжимались, ноги дрожали — но она вставала.
Раз за разом.
И каждый раз, когда она смотрела ему в глаза — в этих холодных, почти черных глубинах — за яростью она видела нечто другое. Гордость. Страх. И нежность, спрятанную так глубоко, что можно было её почувствовать только сердцем.
⸻
На третий день, когда Т/и в очередной раз попыталась пойти против его приёма и снова оказалась на полу, она не выдержала.
Она села прямо на холодный мат, отбросила перчатки и взвизгнула:
— «Да пошёл ты, Кислов! Я не буду играть по твоим правилам!»
Он медленно подошёл, сел напротив, опираясь на колени.
— «Это не игра. Это жизнь. И либо ты учишься... либо снова будешь валяться под грязными крысами, как в ту ночь.»
Его слова были как плеть. Больно. Метко. Прямо в сердце.
Т/и сжала кулаки, её глаза налились слезами — от злости и бессилия.
Кислов смотрел на неё долго. И в какой-то момент голос его стал тише:
— «Я не хочу, чтобы тебя снова ломали. Понимаешь, девочка?»
Он наклонился ближе, его лоб коснулся её лба.
— «Я хочу, чтобы в следующий раз ты была тем кошмаром, который придёт за ними. Хочу, чтобы ты могла сама порвать тех, кто даже подумает тебя тронуть.»
Он осторожно, как дикое животное, провёл рукой по её волосам.
И впервые за много дней Т/и позволила себе расслабиться. Она обмякла, закрыла глаза и прислонилась к нему.
Кислов обнял её — крепко, жёстко, но так, что по венам пошло тепло. Он шептал ей в волосы:
— «Моя. Всегда моя. Но теперь — сильная.»
⸻
И всё бы закончилось на этом, если бы не его последняя фраза, брошенная с усмешкой:
— «Сильно не умничай только. Иначе снова накажу.»
Т/и резко подняла голову, её глаза сверкнули:
— «Попробуй.»
И между ними снова вспыхнуло напряжение — электрическое, дикое. То, что стоило только тронуть — и вспыхнул бы пожар.
Кислов смотрел на неё так, как мужчина смотрит на женщину, которую хочет не просто взять — а забрать, сломать и собрать под себя.
Он медленно подался вперёд, схватил её за затылок, впился губами в её рот.
Поцелуй был злым, требовательным — но в нём было что-то ещё. Что-то трепетное, что он даже сам не мог до конца контролировать.
Её руки обвились вокруг его шеи, и на мгновение весь мир исчез. Боль, страх, злость — всё растворилось.
Были только они.
Т/и и Кислов.
Две стихии, сталкивающиеся в одной точке.