18
После той ночи город стих, но между ними — нет.
Кислов ходил по комнате, как запертый хищник. Его люди праздновали победу, а он не мог успокоиться. Он снова чуть не потерял её. Снова увидел, как Т/и валяется в пыли под чужими руками. Эта картина жгла его изнутри хуже огня.
А Т/и сидела в углу, сжав кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Её тело ещё болело, но сильнее болело другое — это проклятое чувство беспомощности. Она задыхалась от злости, от стыда.
Она резко встала:
— «Хватит! Я больше не хочу вот так! Хватит меня спасать, как какую-то вещь!»
Кислов остановился, повернулся к ней медленно, опасно:
— «Ты опять за своё...»
Но Т/и уже не слушала. В груди всё кипело.
— «Я хочу научиться драться! Стрелять! Защищать себя! А не ждать, пока ты всех перебьёшь ради меня! Я устала быть твоей слабостью!»
Он шагнул к ней, глаза потемнели:
— «Ты и должна быть моей слабостью. Моей девочкой. Моей. Я за тебя убиваю — это нормально!»
— «Это не нормально!» — закричала она, голос сорвался. — «Я больше не хочу быть твоей беспомощной игрушкой, понял?!»
И в этот момент она не выдержала — вскинула руку и со всей силы ударила его по лицу.
Щека Кислова дёрнулась, он от удара чуть наклонился в сторону, а тишина повисла тяжёлая, как бетонная плита.
Она замерла, сама не веря, что только что сделала. Рука горела от боли, но внутри — вспыхнул холодный страх.
Кислов медленно повернул голову обратно. На его лице медленно расползалась усмешка — злая, жестокая.
— «Ну вот ты и выросла, девочка моя...»
И резко схватил её за руку, выкрутил назад, притянул к себе так, что она вскрикнула.
— «Решила показать зубы? Решила, что можешь бить меня, да?» — его голос стал низким, сиплым от ярости и возбуждения одновременно. — «Хорошо. Теперь слушай: ты будешь учиться. Будешь стрелять, биться, как хочешь. Но ты никуда не денешься от меня. Слышишь? Я тебя научу — чтобы потом никто, кроме меня, не посмел на тебя смотреть.»
Он прижал её к себе, дыхание обжигало кожу:
— «Но за удар... будет наказание.»
Его рука скользнула по её спине, прижала к себе ещё крепче, пока она не задохнулась от этой силы.
— «Ты моя. Моя, даже когда бьёшь меня. Даже когда злишься. Всё равно — только моя.»
Он резко поднял её подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.
— «Хочешь быть сильной? Будешь. Но сначала я покажу тебе, что ты никуда от меня не уйдёшь.»
И его губы впились в её губы — грубо, безжалостно, так, что она снова потеряла почву под ногами. Это был не поцелуй — это было заявление о власти. О том, кто тут хозяин.
Т/и билась, пыталась вырваться, но он держал крепко, пока она не сдалась — опять. И где-то внутри, среди страха и злости, снова вспыхнул тот самый адреналин, который она уже начинала путать с желанием.
⸻
Позже, когда он отпустил её, Т/и тяжело дышала, щеки горели.
А Кислов вытер кровь с губы — с усмешкой:
— «Ударила, значит... Хорошо. Завтра начнём твои тренировки. Станешь сильной. Но запомни одно...»
Он наклонился ближе, шепнул прямо в ухо:
— «Сколько бы ты ни училась драться — сильнее меня ты не станешь. Потому что я — твоя сила. И твоя слабость тоже.»
Её тело дрожало, но она смотрела на него уже по-другому — с вызовом.
— «Посмотрим, Кислов.»
Он усмехнулся мрачно:
— «Посмотрим, девочка моя. Посмотрим.»