8
Они уехали за город, когда первые лучи солнца начали облизывать кровавые стены склада. Кислов закинул её в джип, почти не давая отдышаться, бросил последние команды своим людям — «Уберите тела. Пусть думают, что я уже в пути к следующему.» — и надавил на газ.
Дорога была пустой, как их души в этот момент — выжженной, оголённой, без лишних слов. Только ветер в окна и мотор, что рычал на пределе.
Т/и сидела рядом, закутавшись в его кожаную куртку. На коже до сих пор пульсировали следы его рук, его зубов, его клыков — метки, которые он оставил на ней, будто на территории. И каждый раз, когда она невольно сжимала ноги, вспоминая, как это было, огонь внутри снова разгорался.
Кислов смотрел на дорогу, но каждые пару минут его рука ложилась на её бедро — крепко, грубо, как якорь, как напоминание: ты моя, и я рядом.
Через час они свернули на лесную дорогу — там, где раньше были охотничьи домики. Один из них принадлежал Кислову, ещё с тех времён, когда он сам был просто охотником, а не зверем, что правит городом.
Когда джип остановился, он вырубил мотор и долго молчал, прежде чем посмотреть на неё.
— «Здесь нас не найдут. Пока.»
Он вышел, обошёл машину и распахнул дверь, хватая Т/и за руку. Она поскользнулась на снегу, но он притянул её к себе, прижал, и его губы тут же нашли её шею — снова грубо, снова со стоном ярости, как будто за это короткое время дорога только раззадорила его, а не остудила.
— «Чёрт, девочка, — прохрипел он, прижимая её к дверце джипа, так что металл скрипнул. — Я думал, что сейчас остыну, что перебесился. А оно только сильнее стало.»
Он снова поцеловал её — мокро, шумно, с захватом, который не оставлял шансов на сопротивление. И Т/и снова растаяла под ним, руки сами вцепились в его рубашку, рванули пуговицы, как в первый раз.
— «Покажи мне, — прошептала она на его губах. — Покажи, что я твоя не только там, в крови... но и здесь. Всей собой.»
Кислов зарычал. Он поднял её на руки так резко, что она вскрикнула, но тут же обвила его ногами за талию. И понёс — не в дом. Нет. Прямо к стене этого самого охотничьего домика. Поставил её там, не отпуская губ.
— «Ты хочешь знать, что значит быть моей? — хрипел он, уже стаскивая с неё куртку и задирая рубашку. — Значит, ты будешь чувствовать меня каждой клеткой. Под кожей. В крови.»
Он скользнул ладонями по её груди, прижал к себе всем телом. Его твёрдость уже вжималась между её бёдер, и Т/и стонала, забывая обо всём.
— «Я заберу тебя снова. И снова. Пока ты не начнёшь молиться, чтобы я остановился. Но я не остановлюсь, девочка. Потому что я зверь. А ты — моя самка.»
И он вошёл в неё резко, грубо, без подготовки, так, что её крик эхом отозвался в зимнем лесу. Она выгнулась, задыхаясь, а он двигался, вбивая каждое движение, как клеймо.
— «Скажи это, — рычал он, кусая её шею. — Скажи, что ты моя!»
— «Я... твоя...!» — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё срывается в бездну наслаждения.
— «Громче!» — сжал её бёдра до боли.
— «Твоя! Всегда твоя!»
И тогда он застонал зверем, двигаясь быстрее, сильнее, пока весь мир вокруг не схлопнулся для них обоих в одном взрыве страсти и боли.
⸻
Когда всё стихло, они медленно осели на холодный деревянный пол веранды, всё ещё переплетённые, всё ещё дрожа от остаточных судорог удовольствия.
Кислов держал её за волосы, уткнувшись лбом в её лоб. Дыхание его было тяжёлым, как у зверя после охоты.
— «Вот теперь ты точно моя. До мозга костей. До самого чёрта в аду.»
Т/и улыбнулась сквозь слёзы и поцеловала его тихо.
— «Я и была твоей с той самой ночи... когда ты вытащил пистолет раньше, чем открыл глаза.»
Кислов усмехнулся, зарывшись лицом в её шею.
— «И останешься. Пока этот зверь внутри меня жив... а если сдохнет — значит, из ада вернусь за тобой.»
Он прижал её к себе, крепко, как свою последнюю истину.
И тогда Т/и поняла: это не просто страсть. Это их война с миром. Их ярость. Их любовь — грязная, дикая, но настоящая.
И в эту секунду она захотела только одного — чтобы он снова и снова доказывал это не словами, а телом.
И Кислов это почувствовал.
Потому что в его глазах снова загорелся тот самый огонь.