9
Он поднял её снова, легко, будто она ничего не весила, и понёс в дом. Дверь Кислов пнул плечом — та распахнулась со скрипом. Внутри было холодно, но им уже было всё равно. Огонь между ними горел так ярко, что никакой мороз не смог бы остудить.
Он опустил её на старый диван у камина, тяжело дыша, глядя сверху вниз. Глаза его всё ещё были тёмными, как ночь, но в них появилось что-то новое — тихое, но опасное... желание не только взять, но и сохранить.
Т/и раскинулась под ним, кожа в мурашках, грудь вздымалась от бешеного дыхания. Но в глазах — не страх, а вызов. Готовность сгореть вместе с ним до конца.
Кислов провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. И этот жест был таким нежным на фоне их прежней ярости, что Т/и перехватила дыхание.
— «Ты понимаешь, что теперь ты — моё сердце, девочка?» — прошептал он, уже не рыча, а почти ласково. — «А сердце я защищаю до последней капли крови. И если нужно... до последнего вздоха.»
Он склонился и поцеловал её, но не как раньше — не грубо. Его губы теперь двигались медленно, глубоко, будто он запоминал каждый миллиметр её вкуса.
Т/и застонала, обвивая его за шею, притягивая ближе, требуя большего. Но он не спешил. Теперь это была не ярость — это было завоевание.
Он целовал её шею, грудь, живот, скользя губами по коже, оставляя влажные дорожки, от которых внутри всё сжималось. Его пальцы медленно гладили её бёдра, скользили выше, но каждый раз останавливались, заставляя её извиваться от нетерпения.
— «Терпи, — усмехнулся он против её кожи. — Сейчас я покажу тебе, что зверь умеет не только рвать... но и поклоняться.»
И он действительно начал поклоняться — телом, губами, пальцами. Скользил по ней, как пламя, медленно разжигая костёр всё ярче. И когда он наконец соединился с ней снова, это было уже не бойня. Это было что-то иное. Глубокое. Сильное. Почти священное.
Он двигался медленно, глядя ей прямо в глаза, ловя каждый её стон, каждую дрожь. А она тонула в нём, как в море, забывая о мире за стенами этого домика.
— «Моя девочка... моя нежная дикарка...» — шептал он, целуя её лоб, щеки, губы. — «Ты разбудила во мне не только зверя. Ты дала ему дом. В себе.»
Её пальцы скользнули по его лицу, зарылись в волосы.
— «Ты тоже мой... Кислов. Не зверь, не боец. Мой.»
Он застонал, и темп снова стал быстрее, сильнее. Но страсть теперь шла рука об руку с этой новой, дикой нежностью. Они двигались вместе, как единый организм, сливаясь всё глубже.
Когда они достигли вершины вместе, Т/и закричала его имя, а он зарычал её имя, прижимая так крепко, что казалось — они действительно стали одним существом.
⸻
Потом они лежали на старом диване, укрытые одним одеялом. Кислов курил, глядя в потолок, а Т/и лежала на его груди, слушая, как бешено колотится его сердце.
— «Ты приручила меня, девочка, — хрипло усмехнулся он. — А теперь я твой до конца. Добровольно. По собственной звериной воле.»
Она улыбнулась, целуя его грудь.
— «А я твоя. И пусть весь мир горит.»
Он затушил сигарету, повернулся к ней и обнял так крепко, что дышать стало трудно. Его губы нашли её снова — уже мягко, но с той же глубокой жадностью.
— «Пусть горит, — прошептал он. — Пока мы вместе, мне плевать.»
И когда за окном поднялся ветер и снег завертел в пляске, внутри этого маленького домика горел огонь — огонь двух душ, которые нашли друг друга в крови, боли и страсти.
И никто уже не мог их разлучить.