7
Бой был коротким. Кислов не оставил им шанса. Дробовик, нож, кулаки — он работал как машина смерти, без пощады, без промедлений. Т/и видела это из укрытия: как он ломал людей, как рычал, будто настоящий зверь, как заливал полы склада кровью тех, кто осмелился пойти против него.
Когда всё стихло, когда последний противник захрипел в луже собственной крови, Кислов стоял посреди этого ада, дыша тяжело. В его глазах горел всё тот же огонь. Но теперь в этом огне была только одна цель — она.
Он медленно обернулся и посмотрел на Т/и.
И тогда что-то в нём сорвалось окончательно.
Он швырнул дробовик в сторону и шагнул к ней, прямо по телам, по крови. Его руки были в красных потёках, рубашка изорвана, лицо исцарапано, но когда он схватил её за запястье и потянул на себя, она не испугалась. Нет. Её кровь пульсировала в унисон с его яростью.
— «Ты моя, слышишь? — прохрипел он, притягивая её так резко, что дыхание сбилось. — Я убивал ради тебя. И сейчас... сейчас я заберу тебя всю. Здесь. Сейчас. Пока этот грёбаный склад ещё дышит.»
Он впился в её губы жёстко, грубо, но горячо. Его пальцы рвали с неё куртку, стаскивали одежду, как будто ткань была врагом. Т/и застонала, обвивая его шею, теряя контроль вместе с ним.
— «Кислов...»
Он прервал её стон, схватил за волосы и потянул назад, оголяя её шею. Его губы и зубы впились в кожу, оставляя метки, следы, как клеймо.
— «Ты моя стая. Моя женщина. Моя девочка. Моя кровь...» — бормотал он сквозь поцелуи и укусы. — «И я метлю тебя так, что никто и думать не посмеет подойти.»
Её спина прижалась к холодной стене склада, но тело горело. Кислов уже сорвал с себя остатки одежды, его руки скользили по её телу, требуя, забирая, властвуя.
Он прижал её бёдрами, его дыхание стало хриплым и тяжёлым, как у зверя на охоте.
— «Ты чувствуешь это? — прошипел он ей в ухо, шершаво, с хрипотцой. — Это не просто желание. Это ярость. Это жизнь. Это то, что я есть, и всё это теперь твоё.»
Она задыхалась, пальцы вцепились в его плечи, оставляя царапины. Её тело отзывалось на каждое его движение, на каждое грубое касание, как будто они были сделаны друг для друга именно для этой дикости.
Когда он вошёл в неё резко, до предела, она вскрикнула, но тут же обвила его ногами, принимая его всего. Это было не нежно — это было дикое слияние, на грани боли и наслаждения. Он двигался жёстко, мощно, будто хотел вбить в неё свою ярость, свою собственность, свою метку.
— «Моя, — повторял он сквозь стиснутые зубы, целуя, кусая её губы, шею, плечи. — Моя насмерть. Поняла?»
— «Да... да! — задыхалась она, теряя голову от накала. — Всегда твоя...»
И тогда его движения стали ещё более безумными, ещё более глубокими. Она чувствовала, как по телу проходит волна за волной, как сознание срывается в белый шум страсти и боли вперемешку.
Кислов рычал, как зверь, и когда он достиг пика, то вогнал себя до конца, сжал её так, что она чуть не закричала от этой сладкой боли.
Они оба дрожали, прижавшись друг к другу, всё ещё единые, всё ещё пылающие в этом хаосе крови и страсти.
⸻
Долго они стояли так, прижавшись лбами, тяжело дыша. Его руки теперь гладили её, нежно, как после бури. На губах Кислова блуждала злая, но тёплая ухмылка.
— «Теперь ты точно моя. Так глубоко, что никакой чёртов город нас не разорвёт.»
Т/и улыбнулась сквозь остатки дрожи и поцеловала его — уже мягко, нежно.
— «Я всегда была твоей. Просто теперь это знает весь этот проклятый мир.»
Он усмехнулся и, не отпуская её, прошептал:
— «И пусть только попробуют сунуться снова. Я сожгу их дотла. Потому что ты — моя война. Моя женщина. Моя последняя истина.»