16
Город горел.
Одно за другим вспыхивали притоны, склады, офисы. Люди Кислова шли по улицам как чума — оставляя за собой пепел и кровь. И всё это делалось ради неё. Ради Т/и. Потому что её тронули. И теперь это была война личная.
⸻
Они укрылись в старом особняке на окраине — когда волна зачисток на время схлынула. Кислов сидел у окна, курил молча, а Т/и ходила по комнате как на пружинах. Лицо ещё болело от ударов, но куда хуже было внутри — всё горело: страх, злость, и что-то ещё... что-то дикое.
Она остановилась, посмотрела на него:
— «Ты собираешься сжечь весь город? Ради меня?»
Кислов медленно повернул голову. Его взгляд был тяжёлым.
— «Да.»
— «Но... это же безумие! Люди умирают!»
Он встал. Медленно, тяжело, как зверь, которого снова разбудили.
— «Они. Тронули. Тебя.» — каждое слово — как выстрел. — «Теперь им не жить. Всем. Поняла?»
Она вскинула голову, сжала кулаки:
— «Я не просила этого! Я не хочу...»
Кислов резко подошёл к ней вплотную, схватил за запястья и толкнул к стене. Не сильно, но так, что сердце заколотилось.
— «Ты не хочешь? Ты не хочешь?» — в голосе закипал гнев. — «Они могли тебя убить. Или хуже. А ты мне тут про «не хочу» говоришь?»
Её дыхание сбилось, глаза блестели от слёз.
— «Я просто... Я не хочу превращаться в монстра, как ты...»
Эти слова были как пощёчина.
Кислов замер на секунду. Его лицо дёрнулось.
А потом он хрипло усмехнулся и резко схватил её за подбородок, заставляя смотреть в глаза:
— «Поздно, девочка. Ты уже моя. А значит, ты уже не белая и пушистая. Ты уже в стае.»
Он наклонился ближе, его дыхание обжигало:
— «И если ты снова скажешь мне такое...»
Он оттолкнул её чуть грубее, чем надо, так что Т/и врезалась спиной в стену и зашипела от боли.
— «...то я тебе покажу, как наказывают тех, кто забывает своё место.»
Тишина повисла между ними. Т/и стояла, дрожа — от обиды, от злости, от чего-то ещё. А Кислов смотрел на неё, тяжело дыша.
Потом он шагнул ближе, снова схватил её за волосы и притянул к себе, его губы впились в её губы жадно, грубо. Это не был нежный поцелуй — это была борьба. Он целовал её как собственность, как трофей, как женщину, которую никто не посмеет у него отобрать.
Она сначала пыталась оттолкнуть, кулаками упиралась ему в грудь... но потом сдалась. Поддалась этому дикому огню, что горел между ними. Обняла его за шею, ответила так же жадно, почти со слезами.
Он оторвался, тяжело дыша:
— «Вот так. Вот так правильно.»
Он резко развернул её, прижал к стене, его руки скользнули по её телу, грубые, горячие. Он прошептал ей на ухо:
— «Хочешь наказания? Сейчас покажу тебе, кто тут хозяин.»
И в этот момент между ними вспыхнуло нечто новое — смесь ярости, страсти, боли и дикого притяжения. Их первая ссора не разлучила их — наоборот, она сделала всё ещё опаснее, ещё глубже.
⸻
Позже, когда они лежали на полу, оба задыхаясь, вспотевшие, с синяками и следами поцелуев, Т/и тихо прошептала:
— «Я всё равно тебя ненавижу за это...»
А Кислов хрипло усмехнулся, проводя пальцами по её бедру:
— «Ненавидь, девочка моя. Но ты моя. И больше ты не уйдёшь.»