13
Утро встретило их не тихим снегом, а гулким стуком в дверь. Глухой, тяжёлый — как кувалда по черепу.
Кислов подскочил мгновенно, с тем самым взглядом, от которого по венам снова пошёл холодок. Он уже был на ногах, уже в штанах, уже с пистолетом в руке.
— «Одевайся. Быстро.» — коротко бросил он Т/и, даже не глядя. Голос стальной, без права на возражения.
Т/и судорожно натянула его рубашку и джинсы, сердце колотилось в горле. Она знала — если Кислов так сказал, значит, запахло настоящей бедой.
Он скользнул к окну, выглянул — и выругался.
— «Твари. Нашли нас.»
Далеко на дороге стояли чёрные машины. Дверцы открылись — и из них вышли люди. С оружием. Много.
— «Это уже не просто шакалы. Это война.» — процедил Кислов, сжимая рукоять пистолета так сильно, что костяшки побелели.
Он метнулся к дивану, вытащил из-под него второй дробовик и сунул его Т/и.
— «Держи. Если кто-то подойдёт близко — стреляй. Без раздумий. Поняла?»
Т/и кивнула, пальцы дрожали, но глаза горели. Она уже не была той, кем была до встречи с ним. Сейчас в ней уже клокотало что-то дикое, то самое, что он разбудил.
Кислов хрипло усмехнулся, глядя на неё:
— «Вот и хорошо, девочка моя.»
Выстрел снаружи снес окно, стекло осыпалось внутрь.
Кислов выругался и рванул к выходу.
— «Пора возвращать долги.»
⸻
Начался бой. На опушке раздавались выстрелы, дробь рвала воздух, как тогда, в ту ночь в клубе. Кислов двигался быстро, как теневой призрак: то выскакивал из укрытия и разил, то снова исчезал, оставляя после себя только трупы и гильзы.
Т/и сидела у двери, пальцы сжимали дробовик до боли. И когда один из врагов подкрался сбоку, она нажала на курок — с диким криком. Мужчина рухнул в снег с пробитой грудью.
Кислов услышал этот выстрел и зарычал:
— «Молодец, девочка...»
Он прорвался к ней, схватил за руку.
— «Уходим. Здесь нас прижмут. В город вернёмся — там мои люди. Там я устрою этим мразям настоящую охоту.»
Он затолкал её в старый джип, сам запрыгнул за руль. Машина взревела, и они рванули с места, под свист пуль и вспышки выстрелов.
⸻
Город встретил их грязью и дымом. Но Кислов ехал на полной скорости, не сбавляя хода. В его глазах снова пылал тот же огонь: не просто звериный — это была ярость мужчины, которого снова вынудили защищать свою женщину.
— «Сейчас все узнают, что я вернулся. Все. И этот чёртов город снова вспомнит, кто тут хозяин.»
Он сжал руль так сильно, что кожа на пальцах натянулась белыми полосами.
Т/и молчала, но её сердце било в унисон с его бешеным пульсом. Она знала — назад дороги уже нет. Они идут до конца.
⸻
Кислов свернул в узкий переулок, притормозил, выхватил рацию.
— «Слышите меня, шавки? Это Кислов. Я возвращаюсь. А с кем не по пути — закапывайте себя уже сейчас. Потому что я иду выжигать всё к чёрту.»
Из рации зашипели голоса — сначала испуганные, потом лояльные.
Т/и повернулась к нему, глаза горели:
— «Ты готов начать войну ради меня?»
Кислов повернулся к ней, схватил за затылок, притянул близко, их лбы столкнулись грубо.
— «Это уже не война. Это бойня. И я её начну ради тебя. Потому что ты — моя.»
И он поцеловал её прямо там, в тесной кабине, грубо, требовательно, так, будто снова помечал территорию.
— «Сейчас город пылает. А завтра он будет стоять на коленях. Потому что никто не тронет мою женщину. Никто.»
Он отпустил её, завёл машину и дал газу. Город ждал их. А они — шли в самое сердце шторма.