моя или ничья
Т/и уже почти засыпала, когда грохот взорвал ночную тишину.
Кислов подскочил первым — как хищник, которого выдернули из сна. Его рука потянулась к пистолету ещё до того, как глаза открылись.
— «Твою мать...» — прошипел он, уже зная, что это не случайность.
Дверь клуба содрогнулась от удара.
Снаружи орали:
— «Кислов! Выходи, сука! Мы знаем, что ты тут! И знаем про девку!»
Т/и резко села, сердце бешено колотилось.
— «Они... они пришли за мной?»
Кислов обернулся. Его глаза горели. Это были не глаза человека. Это были глаза зверя, готового рвать.
— «Они пришли умирать.» — прорычал он.
Он подошёл к ней, схватил за лицо обеими руками, его пальцы были горячие, почти обжигающие.
— «Слушай меня внимательно, девочка. Никто не тронет тебя. Никто. Потому что ты теперь — моя кровь. Моя стая.»
Т/и задохнулась, глядя в его глаза. Там было всё: ярость, страх, страсть. Такой коктейль, что по венам пошёл ток.
Дверь снова затрещала. Кто-то уже начал стрелять по замку.
Кислов обернулся к двери, оскалился.
— «Сейчас я покажу этим шавкам, что значит тронуть моё.»
Он вырвал из-под дивана дробовик, перезарядил его резким движением, будто заряжал не патроны, а чистую ненависть.
— «Сиди тут. Закрой уши. И не вздумай умирать.» — бросил он, уже шагая к выходу.
Т/и дрожала — от страха и от той волны адреналина, что поднималась внутри. Потому что сейчас Кислов был не просто человек. Он был ураган, буря, огонь.
⸻
Когда дверь выбили, враги ворвались внутрь — человек шесть. Все с пушками, с лицами, искаженными жадностью. Они пришли не просто грабить. Они пришли забрать Т/и, как товар.
И тогда прогремел первый выстрел.
Кислов вылетел из тени, как волк из засады. Дробовик грохотал, как гром небесный.
Первый упал с пробитой грудью, второй — с развороченным лицом.
Остальные в панике начали стрелять, но Кислов двигался быстро — как тень, как хищник, которого не остановить.
— «Моя!» — ревел он, раз за разом нажимая на курок. — «Она моя, ублюдки! Никто не тронет!»
Пули звенели, дробь рвала воздух.
Это была бойня.
И в центре её стоял он — злой, агрессивный, как зверь в клетке, защищающий своё.
Когда последний из нападавших попытался сбежать, Кислов догнал его, схватил за шиворот и врезал так, что тот повалился лицом в пыль и стекло.
Он прижал его стволом к затылку.
— «Кто послал вас? Кто дал приказ тронуть мою девочку?!»
Тот захрипел, начал мямлить что-то про старого врага Кислова, который решил отомстить, забрав Т/и как заложницу.
И тогда Кислов сорвался окончательно.
Он врезал прикладом по затылку и процедил:
— «Передай всем: тронете её — это война. Я порву город. Я сожгу его к чертям. Поняли? Она моя. Моя или ничья.»
Он отпустил его, плюнул в снег и выстрелил в воздух — чисто для устрашения.
Тот уполз, как побитая крыса.
⸻
Т/и выскочила наружу, дрожа от ужаса и волнения. Она увидела тела, кровь, пар от дыхания Кислова, который стоял посреди этого хаоса как демон на поле боя.
Её глаза наполнились слезами.
— «Ты... ты жив...»
И тогда он резко обернулся, подошёл к ней, схватил за плечи.
— «Жива ты — значит, жив и я.» — хрипло сказал он.
И притянул её к себе. Грубо, но горячо, как только он умел. Его губы впились в её губы, поцелуй был острым, как нож, влажным от их дыхания и таким сильным, что у Т/и закружилась голова.
Он целовал её, как зверь, как мужчина, который только что спас свою самку и теперь требует её всю, целиком, без остатка.
Т/и обвила руками его шею, задыхаясь от страсти.
Он оторвался на секунду, прошептал прямо ей в губы:
— «Моя. Ты слышишь? Моя. Они теперь знают. Весь этот чёртов город знает.»
И снова прижал к себе, так крепко, что казалось — если отпустит, она рассыплется.
⸻
Позже, когда всё стихло, он сидел, курил и смотрел на неё.
Его глаза всё ещё были тёмными, злыми. Но в них горел огонь только для неё.
— «Ты приручила зверя, девочка...» — усмехнулся он, стряхивая пепел. — «Теперь этот зверь порвёт каждого, кто посмотрит на тебя не так.»
Т/и подошла ближе, села рядом и положила голову ему на плечо.
И шепнула:
— «Я не боюсь. Потому что ты со мной.»
Кислов усмехнулся мрачно и обнял её за талию, прижимая ближе.
— «Всегда. Пока кровь течёт по моим венам. А если нужно — и после смерти.»
И тогда Т/и поняла:
Даже если весь этот город падёт в пламени,
даже если снег окрасится чёрным пеплом,
она и Кислов — теперь связаны навсегда.
И уже никто не посмеет их разлучить.
Никогда.