3
Они нашли её в переулке.
Трое.
Из банды, что раньше держала эту часть города, а теперь скатилась до мародёров и убийц.
Т/и шла по приказу Кислова — искать припасы на старом складе. Она даже не поняла сразу, как попала в западню.
Первый удар — по спине. Она рухнула в снег.
— «Думала, можно вот так гулять по нашему району?» — ухмылялся один из них, высокий, в рваном капюшоне.
Другой уже тянулся к её рюкзаку, а третий... третий достал нож.
У Т/и не было времени кричать.
Она боролась, как могла, царапалась, кусалась, но силы были неравны.
Холод кусал за пальцы, снег окрашивался её кровью.
И когда нож сверкнул в воздухе — Т/и поняла: вот он, конец.
Один удар — и всё.
Но нож так и не опустился.
Раздался выстрел. Один, сухой, как удар кнута.
И парень с ножом рухнул, кровь залила снег.
— «Кто тронул её — тот труп.» — голос Кислова разнёсся по переулку, как раскат грома.
Оставшиеся двое обернулись и замерли.
Кислов стоял в проёме, пистолет в руке. Его лицо было тёмным от ярости, глаза горели.
И он пошёл вперёд — шаг за шагом, как смерть, пришедшая по их души.
Один из нападавших рванулся к нему с криком.
Кислов выстрелил снова. Пуля в грудь. Парень повалился в сугроб.
Остался только один — и тот бросил нож и побежал, поскальзываясь на крови.
Но Кислов не гнался. Он подошёл к Т/и.
Она лежала, дрожа, снег под ней был красным.
— «Чёрт...» — прорычал он, опускаясь на колени. — «Ты жива. Ты со мной. Слышишь меня?»
Т/и задышала прерывисто, губы дрожали.
— «Я... я думала... всё...»
Его рука — сильная, теплая — скользнула под её спину, поднимая на руки.
Он прижал её к себе, как зверь, который нашёл раненную самку своей стаи.
— «Не смей... умирать, слышишь? Ты моя. Только моя.» — голос дрожал от ярости и страха.
Он нёс её обратно, сквозь снег, сквозь пепел. Её кровь оставляла за ними алую тропу.
⸻
У себя на базе Кислов бросил её на старый диван, срывая с неё мокрую одежду, чтобы остановить кровь.
— «Держись. Только попробуй умереть — сам из гроба вытащу и отругаю.» — бормотал он сквозь зубы, прижимая тряпку к её ране.
Его пальцы были грубы, но в этой грубости читалась паника. Настоящая. Он боялся. За неё.
Т/и смотрела на него сквозь пелену боли. На то, как этот жестокий, лютый человек сейчас дрожал, закусив губу до крови, лишь бы не сорваться.
И тогда, сквозь стон, она прошептала:
— «Ты... спас меня...»
Его глаза метнулись к ней. И в них было что-то такое дикое, что она даже не испугалась.
Кислов наклонился ближе, прижав лоб к её лбу.
И прошипел:
— «Я убью любого, кто тронет тебя. Поняла? Любого. Ты теперь не просто девочка. Ты моя стая. Моя кровь.»
Его дыхание было горячим, их губы почти соприкасались.
И в этот момент между ними вспыхнуло. Не просто благодарность. Не просто страх.
А что-то, что било по венам огнём.
Кислов стиснул кулаки, сдерживая себя.
Но Т/и уже подняла руку, дрожащую, и коснулась его щеки.
— «Ты не зверь... не совсем...» — выдохнула она.
И тогда он не выдержал.
Поцеловал её — не как раньше, не грубо, а медленно, с какой-то болезненной нежностью.
Как будто доказывал себе, что она живая. Что её губы тёплые, а не холодные, как мёртвый снег.
Он вцепился в неё, как утопающий, прижимая ближе.
И Т/и отвечала ему, забыв про боль, про кровь, про всё.
Этот поцелуй был не о страсти.
Он был о жизни. О том, что они оба ещё дышат. Что мир вокруг может быть мёртв, но между ними — огонь.
Когда он оторвался, тяжело дыша, его лоб снова коснулся её лба.
— «Ты сводишь меня с ума... девочка моя...» — прохрипел он. — «Я никого так не боялся потерять.»
Т/и улыбнулась слабо, сквозь слёзы и боль.
— «И я боялась... что не увижу тебя больше.»
Его пальцы сжали её руку крепче.
— «Ты со мной. Всегда. И я за тебя порву этот город на куски. Клянусь.»
⸻
Ночь накрыла город. Пепел всё так же падал с неба.
Но внутри этого старого клуба, на старом диване, рядом лежали двое.
Кислов держал Т/и в объятиях, её голова покоилась у него на груди. Его дыхание стало спокойным — впервые за долгое время.
А её пальцы слабо сжимали его руку, будто боялись, что он исчезнет, если отпустит.
И в этом мрачном мире, полном крови и холода, родилась новая стая.
Из зверя с волчьими глазами и девочки, что осмелилась приручить его сердце.