2
Т/и всё-таки пошла за ним.
Потому что выбор был прост: за дверью — Кислов, внутри зала — смерть.
Ветер бил в лицо, и улицы казались ещё более пустыми, чем прежде. Город, как мёртвый зверь, лежал под снегом и пеплом.
Кислов шёл впереди — широкоплечий, в потёртой куртке, которая пахла кровью и табаком. Его шаги были тяжёлыми, как удары сердца.
Он не говорил ни слова. Только иногда бросал на неё короткие взгляды — острые, как лезвие ножа.
И каждый раз Т/и чувствовала, как по спине бежит холод.
Не от страха.
От чего-то другого. Гораздо более опасного.
⸻
Они добрались до его логова — старый клуб, переделанный под базу. Стены в граффити, полы в пепле, а на потолке — висят оборванные провода, как кишки.
Он впустил её внутрь, захлопнув за собой дверь с таким грохотом, что пыль посыпалась сверху.
— «Сними это своё тряпьё.» — рявкнул он, кивнув на её рваную куртку. — «Ты вся как тряпка мокрая. Замёрзнешь — подохнешь.»
Т/и молчала, только скинула куртку, осталась в тонкой футболке.
И тут же почувствовала на себе его взгляд.
Жёсткий. Пронзающий насквозь. Как у зверя, который не решил ещё: сожрать тебя или согреть у костра.
Кислов прошёл мимо, бросил на стол банку консервов и нож.
— «Ешь.»
Она дрожащими пальцами открыла банку, пока он стоял рядом — слишком близко. Его тело излучало тепло... и опасность.
Т/и чувствовала, как он смотрит. Не просто смотрит — пожирает глазами.
И наконец, когда её рука дрогнула, проливая немного супа на пальцы, Киса вскинул голову.
— «Ты боишься меня, да?» — его голос был низкий, почти рычание.
Т/и сжала кулак, сдавливая ложку так сильно, что побелели костяшки.
— «Должна?»
И тогда он резко шагнул к ней, с такой скоростью, что она не успела даже вздохнуть.
Схватил за подбородок, заставляя поднять голову.
И вот она — близость. Их лица разделяли сантиметры.
Его дыхание било горячо в лицо, пахло никотином и чем-то животным.
— «Да.» — прошипел он. — «Должна. Я — зверь, девочка. Я ломаю. Я беру силой. Я не герой твоих сопливых грёз.»
Его пальцы сжались сильнее, оставляя красные следы на её коже.
Но Т/и снова смотрела ему в глаза.
И это было как удар.
Кислов вскинул руку, врезал кулаком в стену рядом с её головой — штукатурка посыпалась вниз.
— «Чёрт ты с тобой, а?!» — зарычал он, грудь ходила ходуном от бешеного дыхания. — «Почему ты не опускаешь глаза, а? Почему я хочу...»
Он не договорил.
Его губы врезались в её губы жёстко, грубо, как будто он пытался заглушить этот вой в своей голове.
Поцелуй был не про нежность.
Он был про ярость. Про голод, который копился слишком долго.
Т/и пыталась оттолкнуть его — и это только взвинтило Кису.
Он прижал её к стене всем телом, тяжёлым, сильным, как каменная глыба.
Его рука легла на её талию, сжимая, как кандалы. Другой он держал её лицо, не давая отвернуться.
— «Ты сводишь меня с ума, девочка...» — прохрипел он между поцелуями. — «Я должен тебя сломать... но хочу тебя целой. Моей. Только моей.»
Т/и задышала тяжело, сердце колотилось так, что казалось — вот-вот вырвется наружу.
Её пальцы вцепились в его куртку, не зная: тянуть ближе или отталкивать.
И Кислов почувствовал это.
Эту борьбу.
Он оторвался от её губ, смотрел в глаза, как зверь, который уже вцепился, но не может решить — убить или оставить себе.
И медленно, глухо сказал:
— «Ты теперь моя. До конца. Поняла?»
Т/и молчала, дыхание сбито, губы горели от его поцелуев.
Но она кивнула. Потому что понимала: выбора у неё нет.
И хуже всего было то, что часть её самой... этого хотела.
Кислов усмехнулся мрачно, отступая на шаг.
— «Умница. А теперь иди спать. Завтра начнётся охота.»
Он развернулся, бросил сигарету в рот, прикурил, будто ничего и не было.
Но его пальцы дрожали, когда он держал зажигалку.
Потому что даже он — Ваня Кислов, зверь этого города — понял:
Эта девчонка уже поселилась под его кожей. И это страшило его куда больше, чем пули.