Глава 3
Величественное поместье Мюллера стояло в частной черте города. За огромным забором виднелась лишь малая часть крыши трехэтажного особняка. На каждом шагу стояла охрана, а ворота открывались только по пропуску.
Теплый вечер в доме ,проходил под легкую живую музыку на открытом воздухе в саду. Горели подвешенные фонари в круглых плафонах, стол ломился от легкой закуски , поданные в серых костюмах разносили напитки . Запах специй, смешиваясь с дорогим парфюмом , витал в воздухе и приятно дурманил.
За столом сидели все члены Жигалинской банды ,все ждали самого Мюллера.
— Вот Петюня, будешь работать - будешь так же жить! Смотри какой у него замок , с зоопарком,,— Произнес Михалыч вливая в себя очередную стопку спиртного.
— Когда такое было , что немцы спокойно расхаживали по нашим территориям и управляли нами?,— Спросил Петя смотря на Жигалинского.
— Петюня!. Этот мужик нам платит большие деньги, остальное нас не волнует!
Разговоры замолкли, когда по гранитной дорожке раздался тяжёлый, уверенный звук шагов. Все члены Жигалинской банды сразу узнали, кто идёт — сам Рудольф Мюллер.
Его волосы были светлого оттенка с проседью, лицо в хмурых морщинах — эти линии появлялись только у людей, слишком занятых властью и серьёзной работой. Глаза голубые , что выдавало его арийскую кровь в его теле.
Высокая, подтянутая фигура, безупречно стоящая в дорогом чёрном костюме, белой рубашке и тёмно-бордовом галстуке. Каждый его шаг был уверен и точен, словно он считывал пространство вокруг себя, оценивая угрозы и возможности одновременно.
Михалыч опустил взгляд, он чувствовал напряжение. Он был давним другом Мюллера, их связывала история, годы совместных сделок, войн и уличной власти.
Но даже дружба имела свои границы — особенно когда дело касалось смерти невинных людей и нарушенного порядка.
— Ты злишься, Князь, — тихо сказал Михалыч, стараясь не споткнуться словом. — Мы не хотели...
— Не хотели? — глаза Мюллера вспыхнули яростью. — Подожгли кабак, расстреляли всех, — голос его резал тишину, — а потом на похоронах снова перестреляли людей! Как ты думаешь, Михалыч, сколько у меня терпения осталось?
Михалыч промолчал, сжимая кулаки под столом. Он понимал — один из спортиков ускользнул, и это только усиливало гнев Мюллера.
— Один из них ускользнул, — продолжил Мюллер, глядя прямо на Михалыча, — и теперь он где-то на улицах. Если я узнаю, что он пытается подставить или разрушить порядок... — он сделал паузу, его голос стал холодным, — этого никто не переживёт.
— Мы найдем его,— ответил Михалыч , сдерживая раздражение. Он понимал, что цена ошибки уже была слишком высока, и теперь на кону стояло не только уважение перед Князем, но и собственные головы.
— Будет сделано, — подтвердил Петр. Его кудрявые волосы слегка колыхнулись, когда он повернулся к Князю, давая понять, что он возьмёт на себя инициативу.
Мюллер слегка довольно кивнул.
В саду уже стемнело, но свет фонарей ложился на длинный стол, за которым сидели Жигалинские и Князь.
Бутылки поблёскивали, смех был громким, грубым — таким, каким смеются люди, уверенные, что сегодня им ничего не угрожает. Отец сидел во главе, говорил мало, но каждое его слово ловили. Он не повышал голос — и в этом была его власть.
Лиза стояла в стороне, на дальнем балконе второго этажа особняка , туда почти не доходили голоса из сада. Она держала намеренную дистанцию.
Она смотрела не на людей — на схему.
Кто к кому тянется, кто кому наливает, кто смеётся слишком громко, а кто молчит и считает. Отец руководил этим легко, будто дирижировал оркестром, где каждый знал свою партию.
— Всё так же любишь наблюдать? — раздался рядом знакомый, чуть хриплый голос.
Она не вздрогнула.
Только Ворон умел подойти так, что его присутствие ощущалось раньше, чем звук шагов.
Герр Мюллер, Ворон, был в черном официальном костюме.
Седина тронула виски, лицо — острое, внимательное, глаза — слишком умные для человека, который «просто советник». Он стоял рядом, как делал это всегда — не нависая, не давя.
— Наблюдение это запоминание личностей.
Ворон усмехнулся краешком губ.
— Ты всегда говорила это ещё в Берлине.
Она бросила на него короткий взгляд.
— В Берлине было проще. Там люди хотя бы притворялись цивилизованными.
Он посмотрел на сад, на Рудольфа, который в этот момент что-то негромко говорил Михалычу и кудрявому парню.
— Твой отец доволен, — сказал Ворон. — Это редкость.
— Он доволен, когда думает, что контролирует все. А контроль - вещь хрупкая.
Ворон повернулся к ней, внимательнее.
— Ты переживаешь за Берлин?
Лиза чуть сжала перила.
— Я оставила там незакрытые договоры. Люди, которые не любят ждать. — Она помолчала. — И пару партнёров, которые привыкли иметь дело со мной, а не с посредниками.
— Они знают, что ты уехала? — спросил он тихо.
— Знают, что я "временно недоступна".
Ворон кивнул. Он был единственным, кто видел, как в Берлине она сидела за столом переговоров без дрожи в голосе, как считала цифры быстрее взрослых мужчин, как умела заставить слушать, не повышая тона.
— Здесь о тебе думают как о девочке, — сказал он. — Это даёт тебе преимущество.
— Пока да, — ответила Лиза. — Но ненадолго. Отец не любит сюрпризы.
— Он не знает, что ты делала в Берлине, — спокойно сказал Ворон.
— И не узнает, — Лиза повернулась к нему. — Ты ведь не расскажешь?
Он посмотрел на неё долго, затем чуть покачал головой.
Лиза молча развернулась и ушла, не оглядываясь.
Коридоры особняка тянулись бесконечно, гулкие, чужие.
Новая комната встретила её стерильной аккуратностью: заправленная кровать, тяжёлые шторы, письменный стол у окна.
Она быстро закрыла дверь .