Всё в порядке

А ведь... С того момента ничего не изменилось. На следующий вечер просто слегка болела голова, а воспоминания крутили нервы в разные стороны. Младший так испугался, когда понял, что Дазая нет рядом... Аж дыхание тут же сбилось, пока лёгкие уже одаряли хрупкое тельце тяжёлой болью. Рюноске схватился за голову, согнул ножки и уткнулся носиком в коленки. Такой жалкий, глупый, тупой блять уёбок, который до дрожи жалеет о сказанном. Ебучий алкоголь, ебучий мозг, ебучий он сам. Как может такой идиот надеяться на спокойную, долгую жизнь?

Идиот, идиот, идиот... Какой же ты идиот, Акутагава! За свою тупость ты заслуживаешь реально самой мучительной смерти! Какое же ты уёбище, испортил собственную жизнь! Нахуй ты родился, а? Урод.

Биение сердца уже ускорилось до максимума, наверное, ведь рёбра уже блять не выдерживали этих ударов. Больно. Больно до клочков волос между пальцев. Больно до крови на сломанных ногтях. Больно до немого крика.

Глаза щиплет, но Рюноске не плачет, лишь тихо-тихо завывает... А с хуяли ты не плачешь, уёбище? Всё кончено. Ты сдохнешь от мучений сегодня. Дазай наверняка ушёл искать какой-нибудь кнут, которым будет тебя хлестать, цепи, что не дадут тебе сбежать, молоток, от которого твои кости разломятся нахуй. Ты подохнешь сегодня. В самом лучшем случае, тебе вырвут глаза, дабы ты не мог всего этого ужаса видеть.

Однако этот хрупкий уродец не плачет, ведь не достоин такого. Ему никто не давал права сопли распускать. Он тряпка не для слёз, а для крови и чужих ботинок. Тряпка, которая трясётся, подобно старой стиральной машинке... Да даже не тряпка. Жалкий кусок ткани, который должен послушно в себя впитывать весь этот ебучий страх... И сперму тоже.

И этот парнишка даже сбежать не может. Младший просто не видит в этом никакого смысла, да и... Рюноске тупо не может пошевелиться. Его сковали бешеные страх и пульс, что готов был вскоре превратиться в прямую полоску... А ещё дверь в комнату открылась.

Акутагава этого не видел, из-за зажмуриных глаз, но слышал сквозь несдерживаемые всхлипы. Ему казалось, что сейчас сердце раздробит его рёбра и разорвёт плоть, вырываясь наружу. Потому ничего не оставалось, кроме как посильнее стиснуть собственные волосы, начиная шумно, с жалким, беспомощным свистом вдыхать кислород через свой поганый рот. Дазаю, кажется, было похуй на это жалкое зрелище. Он лишь присел рядом на постели, что было понятно по прогнувшемуся матрасу, с тяжким вздохом.

Пока что не перебинтованая, покрытая шрамами и рубцами, что не пройдут более никогда, рука легла на мягкую, бледную щёчку, обжигая своей скрытой угрозой, таящейся глубоко внутри, прямо в чёрном-чёрном безжалостно сердце мужчины. Подросток заметно вздрогнул, но шатен не придал этому ни единого значения, лишь слегка оттянул кожу возле века большим пальцем, намекая на то, что пора бы открыть свои мокрые, жалкие глазки, в которых плескаются бессилие, слёзы и страх.

Судорожно выдыхая, младший послушался безмолвному приказу Дазая.
 
— Посмотри на меня, — мягкий, бархатистый, словно лепесток чёрной бездушной розы голос нарушил тишину, а красивые и тонкие пальцы, осквернённые невидимой кровью, перебрались на макушку бездумной головы, зарываясь в беспросветные, как смоль, волосы Рюноске.
 
Младший ещё секунды две смотрит вперёд, после чего переводит ничтожный взгляд на Осаму. Вот только в глазах старшего не видно того, что может дать ребёнку надежду — лишь всё то же недовольство, которое постоянно заставляет дрожать от накатившего ужаса.
 
— Осаму... — тихий-тихий шёпоточек, что то и дело дрожит, и мокрый, испуганный взор серебристых глаз, что хранит в себе неимоверный ужас, обращаются к парню. — Я... Н-не хочу умирать, О-Осаму... — розоватые, покусанные губы вздрагивают, то опускаясь в беззвучном всхлипе, то поднимаясь в истеричной, отчаянной улыбке.
 
Старший нежно поглаживал того по голове, не отводя взгляда от бледненького личика. Но... Они оба понимали, что он бы сейчас с удовольствием оттянул сизо-чёрные волосы. Оттянул бы так, чтобы на макушке больше ни одного волоска не осталось. Оттянул бы так, чтобы и кожу от черепа отодрать.
 
Ведь доброта Дазая — отныне очевидная ложь в хрупкой головушке младшего. А шатен обязан эту мысль развеять.
 
— Всё будет хорошо, моё солнышко, — негромко отвечает Осаму, словно забираясь тому в затуманенную ужасом и страхом голову и заставляя поверить. Поверить каждому отравленному им собственноручно слову. Но получится ли? — Давай так... — старший ободряюще улыбается, стараясь успокоить того. — Ты обо всём этом забудешь, и с тобой ничего не случится. Как тебе такое?

Парнишка бегает глазами по привлекательным чертам лица, что ещё давно утянули его в бездну, в поисках спасения, кое у него только одно единственное на всём бессмысленном свете, что на самом деле является тьмой... А может оно и не спасение?.. Насколько Рюноске находится в безопасности?..

— Я-я... — младший нервно сглатывает, с ребяческой надеждой заглядывая в янтарные очи. Он не понимает что в них. Ненависть? Теплота? Отвращение? Нежность? — Х-хорошо...

Мужчина странно улыбается, со всей нежностью поглаживая парнишку по голове, словно маленького ребёнка, что упал и разодрал в кровь и мясо коленку.

Акутагава же чуть приоткрывает рот, с непонятной болью в глазах глядя на него, не ощущая как подрагивают собственные губы. Что он мог ещё ответить? Имел ли право отказаться? Чем бы это закончилось?

— Ты хочешь успокоительное, верно, малыш?

— Д-да...

Рюноске не в силах вымолвить что-то иное. Рюноске не в силах отвести взгляд. Рюноске не в силах поверить.

А Осаму в общем-то и неважно. Ему в этой ситуации и не нужно искреннее доверие в принципе. У него другие планы.

***

Мальчишка чуть улыбается, даже с детским весельем кружится, глядя на своё изящное, тоненькое, изумительное отражение в зеркале. Он красив. Красив не как ребёнок, а как взрослый парень. Ну, впрочем, оно и логично. Акутагаве ведь уже семнадцать.

Чёрная кожаная юбка на его талии сидит замечательно, не кажется слишком короткой или длинной, прекрасно сочетается с белоснежной, гладкой кожей, с малиновым засосами, укусами и с полосатым топиком. Он сам захотел себе такую одёжку на сегодняшний день, уже тогда будучи уверенным, что всё это будет смотреть неплохо. Хотя, может, парнишке так и не идёт в чужих глазах. Но у Рюноске свои вкусы, а Дазаю он нравится абсолютно во всем. Правда, его член больше любит этого мальчика без одежды.

— Как тебе? — подросток весело оборачивается, с редким счастливым огоньком в глазах глядя на старшего.

Тот же лежит на кровати, подперев голову рукой и, совсем не стесняясь, оценивающе осматривает того, особо задерживаясь на интимных местах. Хочется потрогать... Дазай редко отказывает самому себе, но сейчас считает необходимым держать руки при себе.

— Ты в любом наряде замечательная жалкая шлюшка, успокойся, — мужчина похотливо улыбается, неосознанно представляя мальчика перед ним на своём члене... Но именно это видение не имеет сегодня никакого значения.

Парень краснеет, тихо фыркая, и отводит взгляд. Сердце чуть ускоряется, и младший невольно настораживается. Он... Он не чувствует себя в безопасности. Он прекрасно осознает то, что Дазай убивает людей. Он прекрасно понимает, что Осаму об этом всём знает.

Нужно успокоиться. Да, нужно успокоиться, но... Но у Рюноске ведь сегодня день рождения... Осаму... Осаму должен его сегодня убить...

Это будет больно. Акутагава видел иногда в некоторых статьях фотографии изувеченных трупов, которые были убиты им. Цушимой Щюджи.

Парень вдруг ощутил боль в паху, слово какое-то лезвие прошлось вдоль его полового органа...

— Подойди сюда, Рюноске, — вдруг мягко зовёт шатен, маня к себе пальчиком.

Осаму чувствует это страх. Чувствует всей душой, и его мальчик даже не представляет насколько мужчину это возбуждает. Он шире улыбается, видя как на долю секунд сужаются зрачки в серебристых очах, как беззащитное тело перед ним на пару секунд замирает, а после неуверенно направляется к нему, делая пропитанные страхом шажки, а после осторожно усаживается на чужом паху, когда Дазай довольно, словно чеширский кот, переварачивается на спину. Парнишка невольно вздрагивает, ощущая как холодные кончики чужих пальцев мягко касаются его шеи, собираясь придушить, ведут вдоль кадыка, спускаются к солнечному сплетению и... Подросток всхлипывает, с мольбой глядя на Дазая, что лишь улыбается, ощущая напряжении в области паха. Его так забавляет этот страх смерти в глазах юноши, что он даже, не сдержавшись, обвивает рукой горлышко, покрытое алыми метками, но не надавливает, лишь наблюдает за тем, как его мальчик широко распахивает намокшие глаза.

— О-Осаму... — судорожно шепчет младший, ощущая как накапливаются безысходноые слёзы, хотят выйти за невидимые рамки, спустится к щёкам, подбородку.

— Что случилось, малыш? — нежно и осторожно с лёгкой невинность вопрошает старший, пока на лице расцветает забвенная улыбка. — Тебя что-то беспокоит?

Его мальчик закусывает нижнюю губу, медленно мотая головой. Он не имеет право говорить об этом. Год назад он подписал подобие контракта, сказав лишь тихое "х-хорошо" на просьбу шатена. Контракта, который запрещает ему говорить о своей главной тревоге. Рюноске  в тот день заперли в ёбаной панической клетке, из которой он более никогда не выйдет.

Всё, что он сейчас может ожидать — смерть.

— Ты ж моё солнышко... — мужчина удовлетворённо улыбается, убирая руку и в тот же миг касаясь ей же розоватой щёчки, на которую он вчера наступил ботинком.

Подросток тихонечко шмыгает носом, ощущая как тяжело становится дышать. Акутагава не понимает. Акутагава запутался. Акутагава не может себе объяснить, почему перед смертью ощущает столько нежности... От этого сердце ускоряется, заставляя вовсе перестать глотать кислород.

Дазай же лишь едко хмыкает, вдруг мягко накрывая его губы своими. Старший аккуратно, совсем не торопясь, сминает, облизывает, легонько покусывает, причмокивает, заставляя мальчишку наконец шумно выдохнуть, не в силах даже ответить на поцелуй. Однако шатену это не мешает. Он лишь чуть надавливает на чужую грудку, заставляя лечь на спину, а сам нависает сверху, не разрывая столь нежный поцелуй. Его руки сами собой стягивают с мальчика юбку, под которой ничего нет, срывают топик, пока младший, кажется, всхлипывает, обвивая руками чужую шею. Осаму раздевать не нужно — он и так без одежды, без нижнего белья, которые ему на самом-то деле и не надобны дома. Рюноске нужно лишь расслабиться, чтобы член Дазая прошёл внутрь без особых проблем, подарил ему последнее в жизни удовольствие перед смертью. Но, на удивление парня, мужчина лишь проходится по чужому паху своей промежностью и усаживается на нём, отстраняясь от сладостных уст.

— Ты ведь никогда в жизни никого не трахал, кроме своей руки, верно? — улыбаясь, томно выдыхает шатен, обхвативший пальцами чужой орган.

Старший небыстро проводит рукой вверх-вниз, заставляя ошеломленное тело под ним тихо застонать, подаваясь пахом вперёд.

— Т-тебе же больно будет, Осам-му... — горячо выдыхает его мальчик, выгибаясь. По его члену медленно стекает смазка, которую Дазай тут же размазывает по стволу.

Акутагава правда беспокоился об этом, ведь, честно говоря, его половой орган был достаточно большим, точно такого же размера как у второго, не смотря на всю хрупкость Рюноске. Шатена нужно ведь сначала очень хорошо растянуть, чтобы не доставить лишний дискомфорт. Правда, сам мальчишка своё очко уже давно не подготавливает к сексу, но его-то трахают по несколько раз в день, не давая даже возможности сузиться.

— Я не настолько глуп, чтобы не растянуть себе твоим любимым вибратором перед этим, Рюноске, — едко хмыкает Осаму, чуть приподнимаясь и пристраивая розовенькую головку к своему анусу.

Дазай кусает губы, шумно дыша, заставляя взгляд своего мальчика мутнеть с каждой секундой, смотреть только на него и никуда больше. Он не насаживается, лишь трётся своей дырочкой о головку чужого члена, пока не получит жалобный стон, который заставит его с несдерживаемым стоном медленно-медленно насадиться до самого конца, вызвать искры в чужих глазах, протяжный стон, заставить своего мальчика положить ладошку на его бедро. Внутри шатена горячо, влажно, немножко узко. Его стенки чуть сжимают член внутри, заставляя Акутагаву изнывать от желания растрахать эту дырочку, позабыть свои тревоги. Однако он уже понял негласные правила, которые прямо заявляют, что всё ещё главный здесь — Осаму.

Осаму. Осаму. И только Осаму.

— О-Осаму!.. — стонет подросток, невольно и совсем безболезненно сжимая чужие ягодицы, когда тот начинает медленно двигаться.

На это второй только похабно улыбается, наклоняясь и впиваясь зубами в тоненькую шейку. Акутагаве он не разрешает так медленно скакать на своём члене, но разве Дазай хочет ощущать внутри себя грубые толчки? Нет, шатен ведь не мазохист, не любит когда больно. Зато он любит ощущать как жалкое тельце под ним извивается, томными стонами просит большего, течёт, как элитная шлюха. Рюноске и есть элитная шлюха. Самая дорогая из тех, что была у Дазая. Самая дорогая из всех возможных.

Самая жалкая сука.

Осаму избавит на время эту дрянь от постоянного страха, подарит многочисленные оргазмы, разрешит даже кончить внутрь и не раз, а потом, когда уже наступит глубокая ночь, пошло, сбившимся дыханием нашепчет на ушко:

— Это твой подарок на день рождения, малыш... Или, может, ты ожидал от меня сегодня чего-то другого?..