Признания
Каждый год в каждом человеке что-то да меняется. Не важно, девяносто ему лет или пять. В следующем году нечто в его разуме чуть поменяется... Люди такие непостоянные, верно? Делают одно вчера, творят другое завтра. Даже в просто сексе, который до этого был продуман до мельчаешей мелочи, что-то изменится во время процесса. Это даже не зависит от партнёра, на котором нужно было столь продуманную идею "испытывать", нет. Просто в один момент захочется чего-нибудь добавить или убрать... Может, потому секс доставляет такое удовольствие? Непредсказуемо, горячо и красиво... Пожалуй, это самое лучшее, что есть на свете.
В Рюноске тоже нечто каждый год меняется. В десять годиков шугается каждого шороха. В одиннадцать боится, что накажут за раны. В двенадцать остерегается изнасилования. В тринадцать плачет, однако почти без сопротивления отдаёт свою девственность. В четырнадцать уходит в музыку. В пятнадцать, как сучка, стонет под своим убийцей и скрывает от него что-то важное. А в шестнадцать... Продолжает хранить секреты и начинает интересоваться модой. Да-да, модой. Причём не мужской, а женской. Конечно, не той, где шлюшки показывают всё, что можно и нельзя, в откровенных нарядах... Просто ему нравятся блузки, колготочки, чокеры... Ещё подсел на обувь с толстой подошвой... Вот нахера она ему дома? А ведь правда носит, ходит в них по квартире. Придурошный... Зато реально охуенный в таком обличии. Ходячий секс. «Бери и трахай, Осаму, я же вижу, что у тебя уже стоит»... Хотелось бы Дазаю услышать эти слова из этих сладких уст.
За год получилось этого стильного мальчика ещё и откормить. Не идеально, но кости зато из кожи не лезут. Но они оба знают, что старший больше возбуждался от прошлогодней версии. Однако ему не хотелось видеть настолько слабого здоровьем подростка и голодные обмороки.
Хотя, сложно назвать то, чем они занимались, нормальным питанием. Скорее, «слёзы, крики, истерики и ссоры, зато вес немного набирает". К слову, всё обходилось без насилия. Конечно, приходилось заставлять, но парень никогда не бил своего мальчика. Вообще не бил. Целый год был с ним аккуратен и нежен, хоть иногда и приходилось становиться более жёстким.
Однако младший всё ещё боится его.
Не смотря на это, попыток сбежать больше не было. Рюноске даже не смотрел в сторону двери. Боялся до мурашек, но сам прижимался к старшему. Да, сам обнимал, сам целовал, сам потирался своим пахом о чужой, сам начинал разговор... Словно пытался побороть свой страх.
Конечно же, ему помогали и таблетки. После успокоительных он даже мог искренне улыбнуться Дазаю, но такой хороший эффект длился всего минут двадцать, а после таблетки просто слегка подавляли страх.
Также парень распрашивал о самочувствии своего мальчика каждую недельку. В основном его интересовали причины страха, однако младший на них толком не отвечал или же вообще молчал. Это раздражало, но Осаму не заставлял рассказывать, лишь переходил к следующему вопросу. Зато ответы всегда были честными.
Акутагава старался не узнавать более ничего такого "секретного" о парне. Просто убийца. И это, блять, чистая правда. Его парень уходит ночью для, сука, убийства, а днём, наверное, избавляется от трупов. Это являлось правдой наполовину, однако подросток убедил себя именно в таком распорядке дня.
И всё-таки стрёмно жить с осознанием того, что тебя однажды убьют. Один из его дней рождений окажется днём его смерти, судя по статьям, которые иногда навязчиво попадались на глаза. Пиздец, конечно... А его убийца даже не догадывается о знаниях своего мальчика... Да он толком и не пытается, просто хочет, чтобы тот сам рассказал.
Но можно ли ему довериться? Логично, что ничего хорошего не будет. Смерть, не иначе. Дазай убьёт его в любом случае, однако, если его мальчик будет молчать, получится прожить подольше.
Рюноске больше не будет пытаться сбежать. Зачем? Уже шесть лет младший обходится без внешнего мира и ему нормально. Всё хорошо. Его не станут трогать просто так.
Осаму вообще боится с ним что-то сделать до кое-какого момента, хоть тот об этом и не знает. Младший ему дорог, не смотря на то, что парень намеревается его убить. Дорог сразу двум личностям, они просто выражают свои чувства по-разному. Одна личность - через объятия, улыбки и нежные поцелуи. Другая - через ухмылки, секс и пошлые комплименты.
Первая не появлялась уже больше года. Подросток различал их по взгляду, что было легко. А сегодня... Сегодня на балконе сидит добрая душа, попивающая какой-то виски и улыбающаяся так тепло, что невозможно не обрадоваться. Это он. Милый, добродушный и вечно раздающий надежду на долгую жизнь Дазай.
– Ты уже проснулся? – шатен перевёл свой с ночных улиц на своего мальчика.
В последнее время сонный режим полетел к чертям, и они просыпались в любое время суток. Однако ни день, ни ночь, ни утро и ни вечер не мешали им хорошо проводить время.
– Угу.
Старший уже успел раскинуть руки в разные стороны, приглашая в свои объятия, и подростку ничего не оставалось, кроме как залезть к тому на подоконник, прижаться к крепкому телу, чувствуя как чужие руки мягко обвивают его спинку.
Что может лучше двух голых, обнимающихся парней на балконе среди ночи? Конечно же, ничего. Это даже превосходит секс во всех смыслах.
– Ты так быстро взрослеешь... Я даже не заметил сначала, – парень поцеловал того в макушку. – Будешь?
Перед бледным личиком оказался бокал с виски. Осаму раньше предлагал ему выпить, но Акутагава всегда отказывался, из-за всплывающих воспоминаний об отце. Однако сейчас очень сильно хотелось влить в себя всю бутылку вместе с этим человеком... Жаль, что подросток не может сказать об этом напрямую.
– Ну я ведь не пил никогда... – смущённо отвернулся.
– Вот и хорошо. Нужно хоть что-то новенькое пробовать, – шатен потрепал того по голове. – Тебе ведь уже шестнадцать, так что можно и немного алкоголя в твою жизнь добавить.
Рюноске приподнял уголки губ и наконец взял в ручонки небольшой бокал, пока парень уже достал второй и вливал в него спиртной наркотик.
– За что пьём? – самодовольно взглянул на худенькое тельце шатен, поднимая бокал.
Но его мальчик лишь пожал плечами и мило улыбнулся:
– К чему нам это? – прозвучал тихий, безмятежный голосок, пока костлявая ручка уже подняла стеклянное нечто, которое хранило в себе, янтарную жидкость.
– И вправду.
И вот он, долгожданный звон бокалов. Акутагава даже замялся, в непонимании, что произошло, взглянул на шатена, что уже сделал пару глотков, и наконец, осознав, отпил немного виски, а после слегка поморщился. Непривычный, очень странный, терпкий вкус.
– Не нравится? – вдруг усмехается Осаму.
– Оно горькое какое-то...
Парень лишь целует его в лобик, выхватывает из худеньких ручонок стеклянную ёмкость и переливает её содержимое себе.
– Вкус зависит от сорта... Могу тебе другой налить.
– Ну давай, – его мальчик слегка замялся с непривычки.
– Кислый, сладкий или солёный?
Старший уже протянул свою руку к другим бутылкам и лишь ожидал ответа от своей вселенной. А Акутагава даже не знает, что выбрать.
– Сладкий, наверное... Желательно, самый сладкий.
– Самый сладкий здесь ты, золотце моё, – однако парень все равно достал какую-то бутылку.
Конечно же, младший смутился, из-за чего отвёл в сторону взгляд, чуть улыбнувшись, пока щека уже разлился яркий румянец, так идеально контрастирующий с бледной кожей. Нет, Дазай часто называл его сладким. Мальчишку смутило это нежное, доброе, мягкое и такое тёплое-тёплое "золотце", что невозможно было не начать улыбаться так радостно, но при этом очень мягко и не слишком ярко. А шатен тем временем уже успел наполнить чужой бокал и протянуть его своему мальчику.
– Попробуй этот.
Подросток послушно взял в ручки бокальчик и пахнущая корицей жидкость вскоре коснулась приоткрытых губ. Рюноске поморщился совсем чуть-чуть, но вкус был терпимый. Что-то сладкое, мягко расплывающееся по языку и с лёгкой горчинкой... Сам вкус корицы тоже есть, но присутвует и немного мёда. Однако что-то все равно заставляет отстраниться.
– Ты привыкнешь к этому, – хмыкнул старший. – Просто нужно время. Мне самому сначала не по душе виски пришёлся.
– И что мне сделать, чтобы побыстрее привыкнуть?
– Просто пить. Разве нелогично, солнышко? – он мило улыбнулся.
– Извини, не подумал... – подросток стыдливо отвёл взгляд.
И так ушла целая бутылка. Парень толком не следил за своим мальчиком, надеясь, что тот сам остановится, когда алкоголь начнёт хорошо действовать. Да и от виски не такое уж и сильное похмелье. Хотя... Акутагава очень легко опьянел, и перед глазами всё немного плыло, а голова почти не соображала, не смотря на низкий градус.
Всё казалось таким... Лёгким, мыльным и в какой-то степени прекрасным. Тощее, покрытое синяками тело расслабилось настолько, что не могло не улыбаться так глупо-глупо, пока язык то и дело заплетался. В голове будто пусто... Нет ни страха, ни ужаса, ни боли... Только лёгкая весёлость. Словно его отпустило и Рюноске можно пойти даже на самый отважный, геройский поступок... К сожалению.
– Знаешь, что? – вдруг уверенно вопрошает его мальчик, прижавшись к парню.
– Что? – шатен лишь усмехается.
Подросток пьяным взглядом скользит по чертам лица, поднимает ручку и кладёт её тому на щёку, нежно поглаживая. Он как отчаянный идиот улыбается, пока Осаму так ласково смотрит, обнимая женственную талию. Такой прекрасный... Добрый, мягкий, с еле заметным румянцем на щеках.
– Я знаю твой секретик, – тихо выдыхает его мальчик.
Однако парень даже не дёргается, только целует того в макушку, поглаживая по голове.
– Какой ещё секретик? – тихо смеётся, искренне не понимая, о чём речь.
Младший самодовольно щурит ртутные глазки, расплываясь в хитрой улыбке старенького кота. Его забавит такая реакция.
– Ты убийца, – негромко произносит мальчишка, пока широко распахиваются чужие веки. – И ты убьёшь меня.
Шатен застыл, с заметным испугом глядя на своего мальчика. Акутагава чувствует, как ускоряется его дыхание и пульс, пока сам парень шумно сглатывает. Неужели Дазай может бояться? Бояться... Его, зашуганного подростка?
– Что за чушь, Рюноске? – громко шепчет он, стараясь сделать гримасу непонимания.
– Ты знаешь, что это правда, – а его мальчик улыбается, не думая, что несёт.
– Я бы никогда человека не убил! – вдруг начал оправдываться старший.
Что же ты творишь, Акутагава? Сейчас тебя зарежут и конец. Но младшему похуй. Он вообще страха не ощущает. Придурок.
– А ещё у тебя раздвоение личности, – хитро смотрит на того подросток.
Осаму стискивает зубы, чуть оттягивая волосы младшего, а после отворачивается к окну. Конечно же, пьяному, добренькому парню сказать нечего. Он и сам толком не соображает, а тут ещё и его вселенная такие вещи говорит.
За окном, к слову, уже светает. Небо слегка окрашивается в красный, пока самого солнца ещё не видно за многоэтажками. Скоро проснутся птицы, люди, машины... Пока на балконе сидят пьяные убийца и жертва. Что может быть страшнее?
– А от меня тебе чего надо? – недовольно фыркает, переведя взгляд на юношу.
На этот раз Рюноске чуть вздрогнул. Его тон снова холоден, но по глазам видно, что это всё ещё добрый Дазай. Однако младший все равно замялся.
– Ну? - он усмехнулся. – Где мольбы о пощаде? Слёзы? Крики, что я мудак? Что я конченный?
– Я... - тихо пропищал его мальчик. – Я ведь всегда был послушным... Ты говорил, что никогда мне ничего не сделаешь плохого...
Осаму удивлённо посмотрел на того, а после тихо рассмеялся. На глазах у его мальчика, что так глупо смотрел на него, выступили слёзки... Бедное, наивное дитё.
– Солнышко, ты такой милый и глупый. Знаешь, что я убийца и лжец, но все равно прижимаешься ко мне... Сдохнуть что-ли хочешь?
Акутагава шумно сглотнул, стараясь избавиться от кома в горле. А ведь правда, прижимается к собственному убийце... Но у него ведь нет другого выхода. В обществе ещё хуже, он уверен.
– Почему?.. – тихо-тихо спрашивает мальчишка, смотря мокрым взглядом, на усмехнувшегося шатена.
– Что "почему"? – а его эта ситуация лишь задорит.
Больно. Где-то в груди и внизу живота появляется невыносимая боль, а дышать становится тяжело. Личико у подростка сейчас такое жалкое, красивое... Неужели добрый Дазай тоже жесток и груб?
– Почему ты хочешь убить меня?.. – его мальчик тихо всхлипнул. – Я сделал что-то не так? Я больше не нужен? Я исп-
Он замолчал, стоило тому коснуться указательным пальцем нижней губы своей вселенной. Ухмылка с лица у того пропала. Остались лишь серьёзность и какая-то жалость.
– Ты ни в чём не виноват, малыш, – парень покачал головой, тихо, нежно шепча. – Ты хороший мальчик, Рюноске. Всё дело во мне... – он смахнул слезинки, что уже потекли с серебристых глаз. – Прости, но по-другому не будет.
– Ты можешь просто не убивать меня и...
– Нет, – подросток тут же получил твёрдый отказ, от чего вздрогнул. Осаму лишь сдержанно вздохнул. – С каждым годом я всё хуже, не заметил? – младший честно кивнул. – И я ничего не могу с этим поделать. Так я... Превращусь в твоего отца, а после ещё хуже. А ты будешь ненавидеть меня всей душой и постепенно подыхать от бесконечных побоев... Я не остановлюсь, хоть на коленях стой, – шатен обречённо вздохнул, отведя взгляд в сторону. – Просто... Так твоя смерть наступит быстрее, а если сделаем по-твоему, то мучительно умирать ты будешь ещё лет пять.
Ручьи слёз уже давно текли по розоватым щёчкам и тихо падали на подоконник. Его мальчику не было страшно, нет. Сегодня он ревел в прямом смысле от бессилия. Обществу такие не нужны... Осаму его вообще убить хочет, хоть и из "лучших" побуждений.
– Зачем ты тогда меня вообще взял?! – прошипел мальчишка, сквозь зубы.
На это старший ласково огладил щёчку своей вселенной. Сейчас в янтарных глаза появилось какое-то... Сочувствие? Неужели ему жаль? Бред какой-то. Убивать ведь собрал, как этот человек может сочувстовать своей жертве?
– Ты мне понравился. Я не мог упустить такого прекрасного мальчика... Да и в той больнице были отвратительные методы, которыми тебя бы точно не вылечили. Так ты хотябы не слышишь голоса, и комнаты тебя убить не пытаются.
Его вселенная закусила губу и тихонько хныкала, иногда всхлипывала, стараясь не перебивать старшего... Ему ведь просто смириться, да? Просто смириться с тем, что человек, которым он дорожил, которому всю жизнь верил, сейчас без угрызений совести говорит о том, что является убийце, а Акутагава – жертвой? Вот так просто сказать тому, кто доверял тебе, о том, что убьёшь его, верно? Но... При этом подросток не держит на него зла. Придурок. Конченный, привязанный придурок.
– Но ты ведь... Не убиваешь, да? – парнишка громко всхлипнул. – Этим ведь... Другая личность занимается...
Дазай сначала непонимающе уставился на того, а после коротко рассмеялся, сильнее прижимая к себе. Он аж засиял от такого заявления со стороны своего мальчика, который сейчас судорожно вдыхает кислород.
– Ты такой наивный, Рюноске, – парень усмехнулся, заставив того содрогнуться. – Думаешь, если человек всё время улыбается и любит обниматься, то он не может вырывать из людей органы, снимать с них кожу, ломать кости?.. Ты ошибаешься, сладкий, – он потрепал сизо-черную макушку.
Младший от таких слов вздрогнул, но не отстранился, лишь сильнее прижался, стараясь успокоиться. Да, прижался. А как ещё? Будто есть другие способы...
– Ну ты ведь... Ты ведь совсем не такой, как он!.. – взныл его мальчик, чуть царапая ноготками спину старшего.
Тот лишь гладил его по голове, зарываясь носом в чернильную макушку.
Первые лучи солнца уже коснулись их тел и красиво контрастировали своими чайными оттенками с холодными тенями. На улице уже даже появились редкие люди, машины... Зелёные листья деревьев, в местах, где их касалась горящая ярким пламенем звезда, превратились в такие жёлтые-жёлтые, словно стали осенними, пока небо окрашивалось в ярко-алый.
– Я почти ничем не отличаюсь от второй личности... У меня сего лишь вкусы менее спецэфичные, и не настолько жестоки мои игры с чужими жизнями, – иронично усмехнулся шатен.
Акутагава прикусил беленькими зубками предплечье парня. Так всхлипы были не так сильно слышно, и нестерпимая боль хоть куда-то вымещалась. Дышать становилось так тяжело, что перед глазами всё стемнело, а в голове стоял лёгкий гул, пока ниточка слюны вперемешку с кровью стекала по крепкому телу. Однако убийца не придавал этому значения, просто обнимал хрупкого мальчишку и мимолётно целовал, нежно поглаживая.
– Тогда... – голос противно задрожал, стоило его мальчику чуть отстраниться. – П-просто останься со мной, прошу... Это в-ведь твоё тело... Так останься со м-мной, п-пожалуйста...
Осаму мягко улыбнулся, глядя в окно. Птички уже изредка перелетали с ветки на ветку, что-то щебетали, искали корм... Жалкие создания, которые при этом умудряются выжить в этом мире. Интересно, насколько больно им может быть?
– Это не моё тело, Рюноске, – он горько усмехнулся. – Я здесь та самая лишняя личность, от которой нужно избавиться... Но при этом Дазай Осаму – моё имя, и оно указано во всех документах уже лет семь точно.
Так значит он... Они сменили имя и фамилию на вторую личность? Это всё связано с убийствам, верно? Чтобы было сложнее поймать, скорее всего...
– А к-какое было раньше?
– Цушима Щюджи.
– А п-
– Всё остальное ты узнаешь чуть позже, сладкий. Обещаю.