Взгляды
В какой-то момент вдруг кружит голову невесомое, словно оторванное крыло маленькой бабочки, чувство спокойствия, дающее наконец устало закрыть веки перед сном. Может, оно и вовсе обманчиво, нереально, но юноша более не ощущает угрозы, лишь иногда недовольное настроение старшего. Его и не бьют толком уже. Бывает пару раз во время секса, но в целом в течение дня ему максимум могут дать подзатыльник или шлёпнуть по ягодице, не забыв напомнить, что Рюноске "идиот" или "непослушная сука".
Однако младший, возможно, и есть непослушная сука, если задуматься о том, как часто он в последнее время твердит "не хочу — не буду" и "пошёл нахуй" на всё, что его хоть капельку не устраивает. Сначала это началось после того, как Акутагава стал в уверенным в том, что его все равно однажды убьют, а после плавно продолжилось. Ну и ладно. Дазай на это лишь не даст ему ни кончить, ни подрочить нормально, а сам натрахается до невыносимой боли на кончике члена.
К слову, юноша уже весил столько, сколько должен, что с одной стороны шатена радовало, а с другой впивалось ножом в спины его фетишей. Однако заставлять того иногда отказываться от пищи он, конечно же, себе не позволял. Пусть ест. Тем более это явно не повредит здоровью его мальчика.
А вот Акутагава в последнее время уж очень увлекался питанием старшего, и его очень сильно раздражало, если мужчина хоть немного набирал в весе, а не сбрасывал. Конечно, заставить Осаму похудеть парень явно не мог, ведь в ответ получил бы недовольное "а по жопе?", однако Дазай негласно исполнял эту маленькую прихоть, давая довольному Рюноске даже трахнуть его прямо на кухонном столе.
Брюнет чувствовал себя морально устойчивее, пусть и иногда агрессивнее. Шатена это забавляло, хоть и иногда раздражало.
Его мальчик был уже таким взрослым, самостоятельным. Он бы легко смог выжить и один, несмотря на эти долгие годы без общества. Интересно, а у него могли бы быть друзья? Акутагава так настойчиво с каждым годом проситься на улицу, при этом мало зная о том, как общаться с другими людьми. Эта настойчивость поражала до того самого панического голоса внутри мужчины:
«А вдруг он правда может?».
Эта мысль заставляла старшего нервно проглотить успокоительное и прижаться к холодной стене, прикрывая глаза. Нет, не может. Этот мальчишка слишком слаб, нездоров и глуп. Не мог, не может и не сможет.
Точнее, в это хотел верить Цущима. Дазаю оставалось только наблюдать из подкорки больного мозга.
А Рюноске оставалось только иногда восхищать того этим сочетанием прекрасного тела и мерзких фраз. Когда его милый, послушный мальчик успел только таким стать?
И вправду, Акутагаве же сегодня уже восемнадцать. Сегодня он станет совсем взрослым.
Сегодня.
Брюнет неуверенно усаживается на подоконнике, нервный взгляд цепляется за свет в окнах других домов. Уже 00:01, а в голове тяжесть мыслей, летающих в его голове роем пчёл, колющих ослабший мозг. Ногти невольно раздирают кожу на ладонях, пускают тёплые ручейки крови прямо к холодному поту. Ему страшно. До равного, бесполезного вдоха страшно.
Почему, почему, почему? Почему он снова чувствует эту дрожь, эти иглы в груди, не дающие вдохнуть воздуха? Почему, боже блять, почему этот ужас вновь стискивает его зубы?
Звон в ушах, скрип двери смешиваются с шумными попытками глотнуть кислород, а после с голосами в голове. Скрип двери, скрип зубов, скрип так режущий слух тупым холодным лезвием, как и эти тёплые, колкие объятия, приятно улыбающегося ему шатена.
Крики, крики, крики в груди так резко-резко бьющиеся о гладкие рёбра, до тяжести мягким звуком быстро бьющийся пульс не даёт сказать и слова, лишь широко раскрыть веки не в силах шевельнуться. Привычно родные руки, обвивающие его тело, кажутся холодной цепью, сжимающей его беспомощное тело.
Почему он вновь так жалок? Почему блять?
Осаму до тяжёлой боли мягко прижимает его к себе, устало улыбается, утыкаясь носом в тёмную макушку. Его поведение кажется по-детски довольным, приятным, словно ему только что подарили бесконечный запас мороженого, но Рюноске до головокружения ужасно страшно дышать, смотреть, шевелиться, жить, находиться, быть, появляться. Младший принимает жалкие попытки восстановить дыхание, успокоиться. Всё же блять хорошо, ничего ему не было, нет и не будет. Прекрати себя накручивать, мелкая ты сука.
— Ты у меня такой хорошенький... — юноша слышит этот едкий, по-милому устрошающий ещё больше шёпот, заставляющий перестать поглощать кислород и вовсе. — Ты так быстренько вырос... А ведь я всё ещё помню тебя тем самым сладеньким, дрожащим от ужаса маленьким мальчиком... — так довольно звучит низко бархатный голос, будто Осаму может сейчас только упиваться удовольствием.
Будто Акутагава сейчас так и выглядит.
Растянутые в удовлетворённой ответным молчанием улыбке губы, сухо касаются его виска, словно ядом впиваются в плоть. Брюнету кажется, что его хотят в прямом сожрать. Вкусить этот страх, с нескончаемым удовольствием проглотить. Дазай схож с ястребом, не стремящимся глотать пойманную добычу.
— Хочешь прогуляемся? — вокруг горла вновь обвивается этот радостный шёпот, сдавливает органы, словно пытаясь на ощупь понять какой из них будет приятнее смаковать. — На улице, как ты и всегда хотел, малыш. Я тебя даже на машине прокачу.
— О-осаму...
— Вот и прекрасно, — мужчина мило улыбается, и не слушав вовсе, вновь целует нервно пульсирующую венку на виске, подхватвывает застывшее тельце на руки, а после уносит в спальню, усаживает на диван. — Одевайся, а я пойду причешусь, — он вновь по-детски мило, с острым оттенком холода улыбается и поспешно уходит, оставляя младшего молча сотрясаться на всё ещё чуть влажных от спермы и смазки простынях.
В голове лезвия, в глазах паника. Взгляд мечется из стороны в сторону, пытается найти подвох, но ничего нет. Всё как обычно. Обычный рабочий стол, обычный стул, ноутбук, наушники, редкая пыль, колышащиеся шторы. Всё обыкновенно, привычно, словно его больной мозг вновь сам додумывает всякие ужасы, оторванные конечности, горячую кровь, раздробленные кости. Словно это, как когда-то давно, обычная паническая атака, иллюзия детского мозга.
За глубоким вдохом следует медленный выдох. Из головы вылетает рой жалящих мыслей, всё встаёт на свои места. Никаких подвохов нет. Просто его восемнадцатый день рождения. Дазай просто хочет сделать ему подарок.
Всё в порядке.
Брюнет всё же поднимается со своего места, идёт к шкафу, чтобы найти что ему надеть. Его тело продолжает трястись, однако Рюноске уже понимает, что с ним ничего не случиться. Руки тянутся к недавно купленной водолазке, к тёмным-тёмным как волосы к него на макушке джинсам. Акутагава не умеет одеваться по погоде, но остаётся уверенным, что в этом он в ночь первого марта не замёрзнет.
Вдох. Выдох.
Дверь в спальню вновь открывается, вновь показывает всё ещё по-детски счастливого шатена. Парень чуть вздрагивает, расплывается в слабой улыбке, когда его заключают в объятия. Его бледные руки неуверенно обвивают крепкую спину. Так легче. От объятий всегда легче.
— Накинь сверху хоть что-нибудь. На улице всё ещё холодно, — Осаму заботливо потрепал того по голове. — Хотя бы кожанку.
— Да, хорошо, —улыбается брюнет и тут же лезет в шкаф.
Интересно, а где-нибудь на улице ещё остался снег? Рюноске хочет его потрогать. Нет, Рюноске хочет потрогать абсолютно всё: асфальт, деревья, забор, машины. Боже, как же он любит тактильные ощущения, как же приятно чего-то касаться. Даже в детстве это не казалось чем-то настолько прекрасным, но сейчас мысль о том, как он будет ходить по тропе, по которой ходят люди, ждать, когда загорится зелёный на пешеходном. Сколько же желаний, сколько же мыслей, сколько же энергии зарождается в этом теле, будто в нем вдруг начинает светить то самое по-летнему жаркое и весёлое солнце, прям как в каких-то детских сказках. Все эти чувства так и рвутся из него птицами в только что открытой клетке, а Дазаю остаётся лишь наблюдать, наблюдать и наблюдать с тёплой-тёплой улыбкой, словно его мальчик сейчас совершит что-то невероятное. Шатен чувствует себя искренне счастливым за него.
Акутагава снова и снова приподнимает уголки губ, уже осторожно спускаясь по лестнице подъезда, крепко держа старшего за руку. Боже, боже, боже от той самой заветной двери его отделяют всего восемь ступенек. Ещё шесть и он попадёт прямо туда. Ещё три и он увидит внешний мир. Ещё одна и он уже тянется к ней рукой.
Ещё шаг и он уже вне этого дома.
— Ты совсем как ребёнок, — смеётся мужчина, глядя на искры, искры, искры, искрящиеся искры в серебристых глазах, умиляется, видя как в немом восторжении отвисает нижняя челюсть. — Идём, — он крепче сжимает бледную руку и ведёт за собой, прямо по той самой тропе, по которой шагают другие люди, которую слабо освещают ночные фонари.
Рюноске по-ребячески прижимается к тому, осматривается по сторонам, тянется ручками к голым веточкам кустов, трогает холодные перила низенького заборчика, рассматривает еле заметные в темноте граффити. Ему всё нравится, нравится, нравится, сильно-сильно нравится. На лице ромашкой расцветает очередная, новая, ещё одна улыбка.
— Сияешь как солнышко, — мило усмехается Осаму, открывает дверцу машины, приглашая юношу внутрь, на что тот, с ещё большим восхищением тихо пищит и садится на заднее сидение. Оно такое мягкое, стекло такое гладкое, загрязняющий этот мир пластик кажется таким притягательным... О, что это? Ремень безопасности! Боже, сколько лет он хотел потрогать эту штуку! Вроде бы кусок ткани, а вроде бы и что-то жёсткое... Интересно, а оно сильно натирает?
Red —
Survive Said The Prophet
Шатен включает радио, а после тянется к младшему, с таким интузиазмом пытающимся понять куда сувать этот ремень безопасности. С тихим смешком он помогает тому разобраться и вскоре возвращается на водительское сидение.
— Как тебе? — всё-таки спрашивает мужчина, трогаясь с места.
— Охуенно, — шепчет Акутагава, вглядываясь в окно, наблюдая как пока что совсем медленно мерцают маленькие переулочки в их дворе.
— Хочешь посмотреть на центр города? — заранее зная ответ, шатен чуть склоняет голову вбок, с воодушевленнием глядит на того через зеркало.
У Рюноске в глазах звёздочки, падающие с неба кометы, а зрачки расширяются так, словно он сейчас под чем-то блаженным, до безрассудства приятным.
— Хочу! — юноша по-детски радостно кивает, довольно приподнимает уголки губ.
С переднего сидения слышится тихий смешок, за окнами всё быстрее и быстрее мелькают фонари, новостройки, торговые центры. Все они заставляют увлечённого парня улыбаться, улыбаться, улыбаться, много-много раз улыбаться, пока в душе расцветают орхидеи. Боже, как же ему хорошо, как же ему всё это нравится, как же долго он об этом мечтал.
Дома становятся выше, окрашиваются в ночные неоновые цвета вывески магазинов, в окнах всё ярче и чаще горит свет, мимо изредка проезжают другие машины. Брюнет, в силах открыть только рот, касается кончиками пальцев стекла в глупой попытке коснуться всего, что видит. Так приятно наблюдать, видеть, смотреть, но как же хочется коснуться даже чертового холодного фонарного столба. Хочется какого-нибудь дешёвого уличного хот-дога или мороженого. Хочется той самой сахарной ваты, которую ему однажды мама купила в парке развлечений. Хочется ещё и этот сладкий попкорн из кинотеатра, в котором он был всего один раз за всю жизнь.
А запахи... О чёрт, запахи... Те самые выхлопные газы, дым от сигарет каких-то шляющихся школьников, освежитель воздуха в машине. Отвратительно, необычно, приятно. Появляется желание задохнуться во всём этом, окунуться в бассейн из этого ёбаного бензина, вдохнуть этот мерзкий запах. Лишь бы вдыхать, лишь бы ощущать, лишь бы так всегда. Как же прекрасно...
— Если хочешь, можем зайти в продуктовый, — Дазай с чем-то тёплым, похожим на гордость смотрит на того. — Поищешь там чего-нибудь, чего я тебе ещё никогда не покупал.
В серебристых глазах ещё ярче разгорается счастливый огонёк, веки распахиваются шире, мягкие щёчки чуть краснеют.
— Давай, — тихо шепчет юноша, а после, видя как умиляется старший, смущённо смеётся в рукав кожанки, отводит растерянный взгляд.
Здания, голые деревья за окном мелькают медленнее и медленнее, пока машина вовсе не останавливается возле какого-то небольшого магазинчика. В глазах снова отражение неоновых вывесок и искры, искры, искры, словно в этом месте брюнету дадут всё и бесплатно, словно ничего лучше уже нет в этом мире. Старший отстёгивает с интересным щелчком ремень безопасности у парня и выходит из машины, как и его мальчик. Такой миленький...
— Только не привлекай слишком сильно внимание людей, а то ты прям весь светишься, — усмехается мужчина и направляется ко входу.
Свет внутри тусклый, неяркий, лишь парень, словно весёлое-весёлое летнее солнышко, освещает это помещение. Полки, стеллажи, продукты, снэки, моющие средства, консультанты. Всё заставляет его взгляд бегать из стороны в сторону, стараясь увидеть, сохранить в памяти каждую маленькую вещь. Дазай лишь треплет того по волосам, водит по всем углам, с лёгкой улыбкой наблюдая за искрами нескончаемых эмоций в серебристых глазах.
— А можно я это возьму?.. — младший осторожно, будто опасаясь разбить, тыкает в дорогущую пачку чипсов.
Ну конечно, Осаму всего пару раз в жизни ему их покупал. Правда, цена у них немалая, но разве он может сейчас огорчить этого хорошенького ребёнка?
— Конечно, солнце, — мужчина одобрительно кивает. — Но только не ной, если у тебя от них заболит живот.
Брюнет лишь светится, светится ярче, берёт в ручки чипсы, прижимает к себе и идёт дальше, не в силах сдерживать улыбки. Старший невольно беспокоится о том, что кто-нибудь из кассиров или консультантов может подумать, что с парнем что-то не так, но, видимо, они все лишь занимаются своими делами. Впрочем, людям всегда было плевать друг на друга.
В следующую секунду Дазай замечает своего мальчика уже возле банок газировок, энергетиков и пива. Заставляет сдержанно выдохнуть, но всё-таки в день рождения можно и разрешить. Тем более юноша половину из них ни разу в жизни не пробовал, а их стоимость не особо пугает.
— Можешь взять только одну, — шатен бережно гладит младшего по голове, наблюдая за довольной улыбочкой на чужих губах. Лёгкое недовольство на дазаевском лице от неё сразу же тает и сменяется снова тёплой улыбкой.
— А ты ничего себе не возьмёшь?.. — тихо шепчет брюнет, словно опасаясь спугнуть всю эту лёгкую атмосферу, и тянется за одной из банок.
— Взял бы немного алкоголя, но я за рулём. Но завтра обязательно выпьем в честь твоего дня рождения, — старший треплет сизо-чёрные волосы. — Идём.
Мужчина уже хочет взять того за руку, но, к счастью, вспоминает, что они сейчас не дома, а во внешнем мире, из-за чего лишь, тихо вздохнув ведёт парня на кассу. Юноша только мило-мило приподнимает уголки губ, чувствуя как краснеют мягкие-мягкие щёчки. А после Акутагава смущённо теряется, подойдя к кассе. Что ему делать? Как покупают продукты? Куда класть? Осаму остаётся только умилённо посмеяться, взять у того из рук товары и купить всё за него, а после лишь, всё ещё изредка посмеиваясь от заинтересованных взглядов парня, повести их в машину.
— Ты научишься, — видя всё ещё потерянный взгляд брюнета, ободряюще улыбается тому Дазай.
Он открывает парнишке дверь, дожидается когда тот сядет в машину, а после и сам возвращается на своё место, протягивая своему солнышку пакетик чипсов и банку какой-то газировки.
— А мы ещё раз пойдём? — вдруг глупенькой детской надеждой плескаются искорки в серебристых глазах.
— Конечно. Ты думал, что это всего на один раз? — усмехается шатен.
Рюноске так удивлённо-удивлённо смотрит, а после, радостно пискнув, счастливо бросается тому в объятия, сильно-сильно прижимает старшего к себе. Мужчина сначала даже теряется, замирает, совсем не понимая что происходит, а после только по-ребячески смеётся, смеётся, смеётся, целуя в тёмную макушку и крепко-крепко обнимая.
— Ты совсем как ребёнок... — шепчет шатен, поглаживая своего мальчика по спинке.
Младший тихонечко хихикает и чуть отстраняется, чтобы оставить лёгкий поцелуй на чужих губах. Сколько же счастливых лучиков в этом взгляде, сколько же, сколько же... Дазай не в состоянии посчитать.
— Мы сейчас заедем в ещё одно место, хорошо? — осторожно спрашивает старший, заправляя белую прядку за красненькое ушко.
— Угу, — Акутагава довольно кивает и отстраняется.
Faith —
Big Roshi
Звук шин, мчащихся по ночному городу, шуршания пакетика чипсов, шипения газировки кажется таким мягким-мягким для ушей, словно кутающим в тёплое-тёплое мягкое-мягкое зимнее одеяло. Как же сладостно видеть как вновь за окном мерцают многоэтажки, торговые центры, фонари. Как же хорошо, как же прекрасно, как же невероятно.
О боже, боже, боже Рюноске не знает что делать с этим избытком счастья. Он чувствует себя и энергичным, и расслабленным. И кричащим от радости, и с милой улыбкой кутающимся в одеяло. И всё ещё хочется, хочется, как же сильно хочется коснуться всего, что он видит.
Здания постепенно становятся ниже, магазинчики скромнее. Другая часть города встречает их приятной тишиной, яркими звёздами на небе, маленьким-маленьким мостиком над крохотной речкой. Хочется остаться в этих нескольких часах на целую вечность, забыть обо всём, знать только пейзажи за окном, сладкий вкус газировки, солёность чипсов и размеренную тишину магазина. Но Акутагава знает.
Акутагава знает, что таких моментов будет ещё тысячи.
Тысячи, миллионы, миллиарды, миллиарды миллиардов. Как много всего он ещё увидит, как хорошо будет теперь просыпаться с мыслью, что вот в этот день он пойдёт по магазинам, а в следующий в кино, а потом в какой-ниубдь парк аттракционов и неважно, что он для детей.
Вскоре дома и вовсе исчезают из вида за окном, сменяются лишь каким-то перелеском. И, о боже, там есть снег. Снег, снег, снег прям настоящий беленький снег. Наверное, холодненький и мягенький снежок. А может и не мягенький. А может и не холодненький. Он обязан узнать.
Машина медленно-медленно замедляется. Перед глазами появляется небольшой двухэтажный домик. Такой крохотный, уютненький. А на крыше снег. Снег, снег, снег.
— Что это?.. — спрашивает парень, глядя на мужчину.
— Считай это дачным домиком, — он выходит из машины, что после делает и Рюноске. — Давно хотел тебя сюда свозить. Летом, тут получше, но... — мужчина осекается, замечая, что его мальчик уже довольно копается в снегу, вовсе не слушая его. Дазай не может сдержать улыбки.
Снег, снег, снег такой холодненький, но вовсе не мягенький. Скорее, как песочек. Холодненький и песочненький. Прекрасно. Акутагава доволен.
— Чегось? — только спустя пару минут поворачивается к тому парнишка, всё ещё перебирая снежинки меж пальца.
— Не, ничего, — всё ещё смеётся старший. — Пошли. Не хочу, чтобы ты заболел, — Осаму протягивает тому руку.
Брюнет лишь кивает, берёт его ладонь в свою и даёт повести себя прямо к крохотному домику. Вокруг какой-то усыпанный снегом сад, сельский, видимо, туалет и высокие-высокие деревья. Интересно, а что за листья у них будут летом? А может, они и плоды дают.
Входная дверь слегка скрипит. Внутри становится светлее, как только шатен включает свет. Ковёр на полу настолько мягкий-мягкий, что его мягкость чувствуется даже через обувь. Всё немного пыльно, но не грязно. Все вещи аккуратно сложены по своим местам, словно за этим домиком бережно следят. Так уютно...
— Миленько, правда? Люблю это место, — улыбается старший и проходит дальше. — Ты разувайся, а я пока тебе тёплые носочки поищу и печку растоплю.
Тот кивает, избавляется от обуви и с нескрываемым интересом продолжает всё рассматривать. Какие-то картины на стенах, мягкие ковры, изящная мебель. Так много всего невзрачного, если присмотрется.
До невозможности тихо...
***
Всё ещё тихо-тихо, он даже не слышит собственного дыхания, биения сердца, пульса. Лишь где-то медленно-медленно нарастает гул в ушах.
Ему так темно-темно. По ощущениям глаза открыты, но видит парень лишь мрак, затягивающий, затягивающий внутрь, не дающий сопротивляться. Страшно, когда беспросветный холод окутывает его стопы, лодыжки, голени, таз, грудь, ползёт прямо к макушке, не отпуская, заползает в, видимо, приоткрывшийся от страха рот и скользит вниз по горлу, после сжимая лёгкие, не давая вдохнуть.
Больно, хочется заплакать.
Больно, хочется закричать.
Больно, хочется закрыться от всего.
Вместе с резко появившейся возможностью вдохнуть возвращается и возможность видеть.
Со лба к подбородку стекает пот, руки как и ноги остаются не ощутимы, лёгкие всё ещё до тихого хрипа сдавливает нечто. Жалкие, подобно первому взмаху птенчьего крыла, опытки шевельнуться не сдвигают его даже на миллиметр. Верёвки, окутывая его почти бесчувственное тело, не отпускают, натирают при каждой новой, новой, новой жалкой попытке.
Больно, хочется плакать.
Плакать страшно, хочется кричать.
Кричать больно, хочется укрыться от всего этого.
— У тебя такая шишка большая осталась... — вдруг щиплет волоски на голове тихий шёпот за спиной. — Прости, мне нужно было аккуратнее ударить, — наигранно огорчённый вздох, ускользает вместе с холодной рукой, ненадолго задержавшейся на тёмной макушке.
Глаза жжёт ужасом, уши режет гулом. Аккуратное, милое личико, по бокам укрытое волнами каштановых волос, перед глазами так приторно ему улыбается, наблюдает за лопнувшимися капилярами на чужих глазах. Осаму с нежной бережливостью оглаживает мягкую, некогда красную от нахлынувшего наивного детского счастья, щёчку.
— Ты так мил сегодня, Рюноске... — шепчет, шепчет, шепчет, больно режет тот через слух хрупкую голову. Этот холодный янтарь постепенно покрывает сладкую карамель в радужке мужчины. — Рад снова видеть тебя ребёнком, малыш.
Брюнет хочет что-то ответить, но лишь приоткрывает пересохшие, дрожащие губы и замирает, выпуская судорожный вдох. Шатен на это лишь посмеивается, оставляет мимолётный поцелуй и уходит куда-то в сторону, куда-то, где очень-очень темно.
Тошнит, тошнит, от страха до головокружения тошнит.
Отбивает по телу болезненный ритм пульс, сдавливают верёвки его быстро-быстро вздымающуюся грудь. Кричать, вот бы кричать. Громко, до истошного хрипа кричать, срывать голос. Докричаться бы до остановки сердца.
Там, в очень-очень тёмной темноте, в заползающем холодом под ногти месте нечто тихо-тихо шуршит, гулко звенит, заставляя трясущуюся боль пройтись по извилинам.
Звенит, как же противно и настойчиво звенит в ушах.
Осаму вновь показывает свою улыбку, выскальзывая из мрачного места. Широкую, довольную, холодящую вспотевшую кожу улыбку чеширского кота он уже не может прятать под тошнотворным милым смехом. Звон становится громче, молотком ударяясь о череп.
— Все девять лет, что мы провели вместе, я никогда не думал, что будет так приятно с тобой погулять, — мужчина не торопясь подходит к нему, приподнимает мокрый подбородок юноши, сладостно вздыхая. — Думал, что ты меня не будешь слушаться, решишь устраивать истерики прямо на улице, но ты сегодня был таким хорошим золотцем. Ты молодец, и я тобой горжусь. Поэтому в качестве награды я постараюсь быть аккуратнее с твоим телом, — перед глазами вдруг пронзительно блестит скальпель, перебираемый меж пальцами шатена.
— О-осаму... — сдавленно выдавливает из себя парень, жалко заглядывает в животный блеск в янтарных глазах.
Дазай лишь усмехается, разрезая одежду:
— Смерть от болевого шока придёт раньше, если ты не будешь отвлекаться от боли, солнце, — он обводит ключицы остриём, в ответ получая приглушённое шипение. — Не нужно сдерживаться. Тебя никто не будет ругать.
Парень с беспомощным криком чувствует, как скальпель заползает под ноготь, поддевает пластину, как тонкие дазаевские пальцы бережно выдирают её с корнем. С режущим горло воплем, пока горячо расплывается кровь, пока мальчишеские глаза жмурятся, чтобы не видеть.
Парень с сжатыми от боли кулаками чувствует, как скальпель впивается под ключицу, как после с весёлым усилием разрезает кожу вокруг неё.
Мужчина фыркает, морща нос, и отбрасывает предмет в сторону. Так и не закончив с ключицей, он вновь уходит в темноту, расплываясь, расплываясь, пока комната превращается в пустоту.
Он теряет сознание.
***
Гул в ушах вновь его тревожит, нарастает вместе с невыносимой болью под шее, с липким чувством горячей крови на теле, с энергичным шуршанием прямо под ухом. Дазай, прекращая копаться в какой-то коробке, поднимает на него заинтересованный взгляд.
— Ты пропустил много чего интересного, — Рюноске словно тонет, ведь голос шатена давит на раскалывающуюся голову будто сквозь толщу воды. Размытый и неясный.
Он видит нечто в руках, покрытых бинтами, но не в силах сфокусировать взгляд, чтобы понять что это.
Парень слабо слышит едкий смешок, даже сквозь размытую картину перед глазами видит эту гадкую ухмылку. Кожу на руке что-то режет. Нет, не режет. Натирает, оставляя горячий след, сдирая ткань, медленно-медленно стремясь к плоти с постепенно нарастающими болезненными стонами, вскриками.
— ...Впервые пробую наждачку, — всё, что сквозь собственные всхлипы улавливает парень, пока оно жжёт, жжёт его кожу.
***
Рюноске просыпается с тупой болью в ногах, в их горячей, горящей кровью отсутвием. Он почти ничего не слышит и не видит. Он тонет, идёт на самое болезненное дно. Темнота его засасывает. Напоминает о том, что он жив только ощущение того, как в его зубе сверлят дырку, редкий озорной янтарный огонёк, тихий, еле слышимый собственный всхлип.
— Тебе больно? — расплывается в туманной голове этот с счастливой издёвкой голос.
***
«Рюноске»
Достаёт до дна, бьёт по щекам.
«Рюноске»
Слышится размыто, отдаёт чем-то мокрым.
«Рюноске»
Берёт его за руку, тащит обратно наверх.
— Рюноске!.. — не даёт утонуть взволнованный дазаевский голос.
Всё, что может из себя выдавить мальчишка, является лишь слабым выдохом и поджатыми губами. Он ощущает как тяжело болящую голову осторожно поглаживают.
— Боже, ты ещё жив, — Акутагава еле чувствует как к его изувеченному телу резко прижимаются. — Цущима больше не сделает тебе больно, я обещаю...
Этот трепет в голосе брюнет с трудом различает, хочет даже обнять в ответ, но отсутвие рук не даёт их почувствовать.
— О-осаму... — хриплое, сухое, тихое само вырывается из груди, даёт ощутить гвоздь, аккуратно забитый в один из его зубов.
— Сейчас всё закончится, потерпи, — от него торопливо отстраняются, но так же быстро он снова слабо чувствует чужие руки и нечто неприятно холодное у виска.
Его целуют в макушку, оставляют после себя то-ли всхлип, то-ли усмешку, снова гладят по волосам, шепчут что-то нежное-нежное, мягкое-мягкое, но неразлечимое из-за бесконечного гула. Парень стремительно тонет, теряется в какой-то пустоте, пока помимо чего-то холодного ко второму его виску прижимаются эти волнистые волосы. Ему сейчас так больно-больно и так сладко-сладко.
Над его ухом бархатно-бархатно звучит осторожное:
— Я люблю тебя.
Выстрел дарит бесконечную тишину им обоим.
Тема с загрузочного экрана #4 —
Genshin Impact