Всё в порядке

Парень сильно изменился. Он всё время давит, чего-то требует, надоедает, раздражает, иногда говорит неприятные вещи. Дазай бесит. Этот человек всё время требует большего, чем Рюноске может дать. Но... Почему хочется угодить ему? Услышать стародавнее «умничка»... Это печалит. После последнего «Ох, какой же ты никчёмный», стало очень больно. У Акутагавы что-то треснуло внутри. Что-то сломалось. Что-то заставило закрыться в ванной и заплакать.

«Ненавижу его»

Осаму ведь не такой! Он добрый, милый и очень нежный... Почему он так поступил? Дазай не может быть жестоким. Парень всегда дарил тепло и заботу. Если что-то не получалось, этот человек помогал, говоря, что «всё получится».

«А помнишь он говорил, что никогда не сделает тебе больно?»

Судорожный вдох слегка перебил звук воды. Рюноске лишь проигнорировал голос в голове, снова промывая лицо холодной жидкостью. Его давно не было. Почему именно в этот момент.

«Рюноске, все люди ненавидят тебя»

Это временно. Это скоро закончится. Глубоки вдох. Выдох. Так ведь его учили? Всё хорошо. Доверять голосам нельзя. Единственный, кому можно верить – Дазай. Дазай, которому он не нужен. Который считает его никчёмным.

«Ты можешь доверять только мне»

«Заткнись»

Хочет взвыть. Рыдать часами, орать на всех, лишь бы ничего внутри не сжималось. Лишь бы внутри ничего не болело. Но получается только тихий всхлип, сквозь ком в горле.

«Он ведь тебя скоро выбросит. Оставит одного рыдать на холодному асфальте без дома... Еды и воды»

«Ебало завали»

Почему оно не затыкается? Почему бошка так гудит, а внутри всё изнывает? Противно. Противно то, что Акутагава не понимает, что сделал не так.

«Я тебе помогу, только обернись»

Такое приятное звучание. Сегодня так хочется ему поверить... Ноги трясутся, а по телу расплывается лёгкая слабость. Зубы очень сильно болят из-за того, что челюсти так сильно сжимаются. Ощущается пульс. И Рюноске оборачивается, слегка дрожа. Зачем? Просто посмотреть. Это ведь не значит, что он поверил, да?

Позади лишь зеркало. В нём лишь отображается мальчик, но... Это не сам Акутагава. Такая же одежда, цвет кожи, волосы, лицо. Но мальчик из отражения упокоенно улыбается, в то время как настоящий застыл в ужасе с покрасневшими глазками, трясущимся телом и болью во взгляде.

Ребёнок из зеркала подходит ближе, касаясь рукой стекло. Оно вдруг ехидно улыбается. Этот мальчишка двигается независимо от второго.

– Ты... – тихий шёпот проходится по холодным плиткам. – Ты кто?

– А не видно? – тот же самый голос, только более раздраженный, звучит в ответ. – Я – это ты.

Оно живое. Оно разговаривает. Оно может двигаться. От этого ещё хуже. В голове всё идёт кругом и темнеет. Такая сладкая боль... Даже слёзы больше не кажутся такими горячими. Всё очень тёплое. Снова губы кровоточат. Ногти опять царапают ладони. От чего же так хорошо? Всё нутро желает подойти поближе к интересному зеркалу и верить каждому слову, что произнесёт мальчик с той стороны. У него такой же голос, такая же внешность. Почему бы не доверится?

Однако мальчишка с той стороны отчаянно бьёт кулаком стекло, что-то крича. Нет. Не нужно ему верить. Слёзы всё ещё текут, а в горле ком. Он, наверняка, выглядит жалко, и Дазаю это только насмех. Но уже похуй. Тот всё равно где-то в гостинной сидит, а младший просто спрячется в комнате, под одеялком. Тихо поплачет, и всё пройдёт. Нужно просто успокоится. Всё хорошо? Конечно же всё хорошо.

В комнате и вправду пусто. Сквозь шторы слабо крадутся мягкие и тёплые лучики солнца. Так тихо, умиротворённо. Иногда тишь разбавляет судорожное дыхание, иногда всхлипы. Раньше, в подобные моменты, тёплые перебинтованные ручки обвивали сотрясающееся тельце. Позади слышалось негромкое «Всё в порядке. Я здесь». Тёплые поцелуи в макушку, вперемешку с милым «Не надо плакать».

***

С ним рядом как-то не по себе. Забрал из больницы, притащил в какой-то дом и тарелку риса под нос суёт. Слишком близко. Он касается без разрешения, из-за чего сердце бьётся в бешеном темпе. На него работают истерики... Сколько бы слёз не вытекло сколько бы криков слух не порезало – тот даже рукой рот закрывает. Задушить хочет. Сначала слёзы, а потом кровь.

– Ешь. Я бы не стал тебя травить, я ведь твой психотерапевт.

От последнего слова мальчишку передёрнуло. Значит он хочет его таблетками запичкать. Сначала будет давать лекарства, а потом подкинет снотворное, и Рюноске проснётся в какой-нибудь тёмной комнате, в которой его позже будут постепенно убивать. Однако в рот попадает немного риса. Вкусно. Не должно стошнить из-за вкуса.

Парень ещё так пристально смотрит. Наблюдает за каждым движением, будто стараясь что-то найти. Возможно, строит некую краткую характеристику, или как там доктора это называют. Но из-за этого взгляда янтарных глаз становится не удобно. Ощущение, что за тобой следят становится в разы больше. Везде чужие взгляды. Везде хотят расчленить, изнасиловать, украсть, избить. В этот раз его украли. Привели в неизвестную квартиру.

– У тебя такие красивые глазки, – тишину прервал задумчивый голос. – Цвета хмурой тучки.

Бледные щёчки тут же вспыхнули. Ему сейчас комплимент сделали? Красивые глазки? Единственные приятные слова, которые ребёнок раньше слышал – урод, но не совсем. Старший так в доверие втирается? На такое мальчишка не клюнет.

– Мама говорила, что они раньше были цвета белого золота, – тихенький, тоненький и миленький голос вызвал у Осаму приятную дрожь по телу, – а потом они потускнели...

Старший внимательно слушал, а после умилённо улыбнулся. У него тоже щёки покрылись слабеньким румянцем, и Дазай сам себе зарылся рукой в волосы.

– Просто ты сам стал золотцем, – приятный голос вбился в голову. Кажется, навсегда.

***

Золотце... Рюноске бледненький, как белое золото. Худенький, беленький. Синие вены очень хорошо видны на его коже. В некоторых местах расползлись синяки. Дазай любил сжимать его талию и бёдра. Нет, не намеренно. Просто иногда он не мог полностью контролировать себя. Да и так даже немного приятнее. По словам парня, Акутагаве шли разные ранения, синяки, царапины. Тот любил слизывать кровь с прокусаных губок.

Но золотце ли мальчик? Золото дорого, красиво и всеми любимо. Золото не плачет и не видит галлюцинаций. Золото не никчёмное и не жалкое. Значит... Рюноске никакое не золотце. Просто мешок костей, иногда всхлипывающий. Накрылся одеялом с головой и пытаются понять. Понять, что он сделал не так. Почему больше не нужен? Его ведь любили. Мальчишка всегда всё делал. Как оказалось, этого не достаточно... Но разве Акутагава может что-то ещё? Что-то кроме готовить, убираться, стирать и удовлетворять. Он не понимает.

Негромкий скрип открывающейся двери, заставляет сдержать всхлип. Когда этот человек рядом, становится ещё паршивее. Тот, не произнося и звука, делает вид, будто младшего здесь нет, ложась на диван и начиная что-то клацать в своём ноутбуке. Мальчик различает это по звукам, ибо повёрнут лицом к стене и, сквозь толстое одеяло, ничего не видит. Все слезинки уже вытекли, но судорожное дыхание осталось. Плакать уже нечем, а на лёгкие всё ещё что-то давит. Отвратительные ощущения остались.

– Сходил бы и занялся чем-нибудь, а то лежишь и бездельничаешь, – безразличный голос дошёл до мальчишки.

«Ненавижу»

Осаму всё прекрасно понимает. Всё прекрасно видит. Всё прекрасно чувствует. Он, блять, не слепой. Почему из-за него сейчас всё сжалось? Зачем старший это делает? Раньше всё было хорошо.

Акутагава ничего не отвечает, кончиками пальцев сжимая кусочек одеяла. Тот ведь отстанет скоро. Через два часа ему на работу. Потом уже мальчишка даст волю эмоциям. Однако младший ощущает, как рядом прогибается матрас. Парень пододвинулся ближе.

– Жалко выглядишь, – тихо тянет Осаму, будто делая поправку в отчёте.

«Пожалуйста, уйди»

Внутренности сдавливает из-за его присутствия. Сейчас младшему слишком плохо, чтобы сделать вид, что всё в порядке. Всё тело предательски дрожит то ли от злости, то ли от беспомощности.

– Нужно отвечать взрослым, – тон сменяется на холодный. – Я хочу кое-что услышать.

Почему он такой мудак? Дазай был другим, пока в какой-то момент в нём что-то не щёлкнуло. Только вот, внутри Рюноске сейчас тоже что-то щёлкнуло.

– А я откуда знаю, что ты хочешь? – вдруг вскрикнул мальчик. – Я не понимаю тебя! Зачем ты всё это делаешь? Что не так?

Выглядел как сильно обиженный ребёнок. Наивный, глупый и никчёмный. Больно ему, может, было и по-взрослому, но мальчишка умел выражать всё только через безрезультатные истерики. Через крики, слёзы и протесты. Его голос противно дрожит, из-за чего последние предложения переходят на судорожный шёпот. Одеяло уже давно было откинуто куда-то в сторону, и младший, сотрясаясь, сидел на коленях, сжимая ручки в кулаки. Парень лишь равнодушно взглянул на плачущего перед ним ребёнка. Осаму не растрогают все эти истерики.

– Я уже говорил, что не стоит плакать перед другими людьми, – будто ничего не происходит, произносит старший.

Ему всё равно? После всего, что было, ему всё равно? Акутагава не рыдал бы сейчас, если бы на душе не было так тяжело.

– За что ты меня ненавидишь? Я в чём-то виноват?

Младший замолкает встречаясь со взором хладнокровных глаз, что смотрят на него исподлобья. Такие бесчувственные смотрят в ожидании чего-то. В ожидании простого «извини». Это логично, но Рюноске извиняться не будет. Да, его так учили, но он ничего не скажет, пока не узнает причину собственных страданий. Но мальчик лишь слышит гневный выдох, а после старший садится подле него в позе лотоса. Указательным пальчиком приподнимает мокрый подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Жестокие, полные ярости, с садистским огоньком, который знаком мальчишке с детства. После отпускает, из-за чего Акутагава смотрит с искренним непониманием вместе с болью. Но это долго не длится, ибо пространство разрезает звонкая пощёчина. Кожа в области удара начинает неистово гореть. Дазай его никогда не бил. Рюноске не знал, что от его ударов может стать настолько больно. Он хочет что-то ответить, но не успевает, потому что его затыкают поцелуем. Парню вдруг пришла в голову мысль, что пора слизать кровь на губах у младшего. Немного грубо, но не совсем. Скорее, просто настойчиво. Ему не нужны эти крики и сопли. Осаму всем видом показывает, что ему до лампочки чувства, которые испытывает его мальчик.

«Я же говорил, что ты просто игрушка»

Акутагава не сопротивляется, зная, что подобная попытка плохо закончится. С ним правда просто играли всё это время... Но, всё-таки, что мальчишка сделал не так? Это противно. Противно даже от поцелуя, который раньше казался сладким. Теперь смазливый, горьковатый привкус. Отчаяние. А ведь младший верил, что это всё правда. Сколько ещё лжи он услышал от него? Десять? Сто? Тысяча? Миллиард? Но в ответ – свой же надрывистый вдох и, о чём-то задумавшийся, парень. Кажется, стало хуже.

– Я твой врач, в первую очередь, – его голос стал бесчувственным. – тебе стоит помнить об этом.

– Ты обещал, что не сделаешь мне больно!

– Тебе стоит быть готовым к тому, что люди не всегда сдерживают свои обещания, – его ручка заправила младшему прядь за ушко. – Если ты про свои беспричинные закидоны, то научится привыкать. Пубертатный возраст, конечно, проблемный, но подростки как-то с этим живут.

Мальчик лишь растерянно уставился на Дазая. Взлохмоченный, весь красный, с мокрыми глазками, покусанными губами, потерянный, запутанный, избитый собственными мыслями. Можно сказать, что он даже выглядел сексуально, но не в этой ситуации.

– Приведи себя в порядок, а то убого выглядишь, – нарушая паузу, брезгливо добавил старший. – Меня сегодня по-раньше попросили прийти, так что, пойду-ка переоденусь.

Мальчик не двинулся с места, смотря в какую-то точку. К чему привыкнуть? К тому, что его никто не полюбит? Всё это было частью терапии... Он больше не золотце и не лапочка. Теперь просто убогий, жалкий, отвратный подросток? Не может справиться даже с самим собой. Слабак. Не игрушка и не вещь. Просто пациент. Никто. Ему лгал единственный, кому Рюноске верил. Родители были правы, когда утверждали, что все люди подлые. А Акутагава решил, что его доктор – исключение. Как наивно...

– Я ушёл! – прозвучало из коридора.

«Ну и иди»

Теперь он один. Осаму говорил, что в такие моменты можно реветь и кричать сколько угодно. Почему люди не должны видеть чьи-то страдания? Это ведь нормально. Но старший всегда говорил, что нельзя показывать свою слабость, иначе ей воспользуются. Парень знает все слабости своего мальчика и пользуется ими направо и налево. Но тот не замечал этого до сегодняшнего дня. Хочет, расстроит, а, хочет, поднимет настроение. Сейчас заставил вдруг рвать себе волосы.

Тонкие пальчики оттягивают волоски в разные стороны, впиваясь ногтями, которые, каким-то чудом, ещё не сломались, в кожу. Красненький носик утыкается в поджатые колени. В комнате звучит протяжный, сдержанный вой, что дерёт горло. Один из ногтей, всё же, ломается. Однако мальчишка не придаёт этому значение. Внутри растекается тупая боль, которая заполняет некую пустоту. Чувство, будто он упал в бездну. А бездна заполнила его самого.

Рюноске ложится поперёк кровати, кусая край одеялка. Шершавая ткань ворту немного натирает язык, но за то смягчает истошный вопль. Мальчик уже и не знает от чего кричит. «Я твой врач» означало «Я не врал. Так просто было нужно»? Но, если так, то Дазай просто выполняет свою работу. Объятия, поцелуи, сидения на его коленках было лишь терапией, дабы тот не боялся чужих рук. Как бы... Для самого Акутагавы? Это хорошо, но никак не утешило. А на улицу мальчишка не выходил уже четыре года. На все просьбы о выходе во внешний мир были опровергнуты. Парень отвечал, что ещё слишком рано. Но вот сам подросток так не считал. А ещё его переходный возраст очень бесил младшего, ибо приходилось мазаться всякой дрянью, чтобы не было прыщей. И вкусы начали меняться вместе с голосом. Всё бесит. Хочется забить и больше никого и никогда не видеть. Возможно, так будет легче.

Собственные мысли неожиданно отвлекли от страданий, более-менее успокоив их обладателя. Нужно просто прийти в себя, и всё будет хорошо. Так ведь его учили? У Рюноске быстро меняется настроение, поэтому это нормально. Внутри пусто, но не грустно. Нужно всегда стараться улучшить своё ментальное здоровье. Осаму хоть и не похвалит уже, но... Будет проще воспринимать его замечания, если просто не воспринимать всерьёз.

Однако все действия Акутагавы зависят только от Дазая. Его похвала помогает продвигаться вперёд. И так с самого начала их встречи. Без Осаму не никакого смысла в чём-либо. Зная, что мальчик не нужен этому человеку, он всё равно может думать только о нём. Не выпускают на улицу? Есть квартира, в которой они вместе живут. Не дают обещаться с людьми? Есть Дазай. Хочешь от кого-то нежности? Есть Дазай. Да, парень нежничает и в тех их отношениях, что они имеют сейчас. Просто попроси – всё тепло этого мира будет у тебя в сердечке. Но просто хочется, чтобы старший делал это по своему желанию. Так ведь более искренне и приятнее, правда? Плевать на голоса, говорящие отражения, неожиданную жестокость и пустоту, которая сейчас наполнилась некой отчаянно решимостью – есть Дазай.

Мальчишка устало приподнялся, вытерев кулачком сопельки. Младший потянулся к ноутбуку, который всё ещё лежал на диване. Осаму разрешал трогать эту вещь. Рюноске обычно смотрел разные фильмы или сериалы, читал книжки, музыку слушал. В соц. сети он не лез, да и особо не нужно было. Ребёнок, вдруг о чём-то вспомнив, пошёл к комоду, что невзрачно стоял в углу комнаты. В слабеньких ручках оказались наушники. Большие, чёрненькие, беспроводные. Это странно, но бледнокожий гордился тем, что умеет пользоваться такой техникой. Подключились. Мальчик слушал всё. Почти. Всё, кроме песен, которые ему не нравятся. А вообще предпочитал что-то зарубежное и, желательно, умиротворённое. Однако в его плейлисте (он сам догадался, как его сделать) было и громкое, и быстрое, и грустное, и весёлое, и музыка без слов, и ещё куча всякого. Почему бы и нет? Нравится и точка.

В голову плавно вливается приятная мелодия. Расслабляет. Парень вернётся только вечером, поэтому Акутагава, уже ищущий своими большими глазёнками какую-нибудь грязь, успеет и убраться, и постирать, и приготовить, и чем-то себя развлечь. Взгляд цепляется за незакрытый шкаф, внутри которого царит полный хаос. Вот с этого и можно начать.

***

– Что ты любишь? – бархатный голос попадает чуть ли не в сердце.

«Не слушай!»

На фоне играет тихая музыка, заполняя своим звучанием тишину. Старший, заметив, что второму не ловко, когда они вдвоём в громейшей тишине.

«Он сейчас что-нибудь сделает. Например, возьмёт этот нож со стола»

– Не знаю... – косясь на, будто сверкнувшее только что лезвие, пробормотал мальчик.

В голове слабо гудело, а ручки глупо сжимали слишком большую по размерам футболочку. Горловина была достаточно широкой, чтобы оголить худенькие, беленькие, с контрастными, тоненькими царапинками плечики и остренькие ключицы. Можно было заметить по коньячему взгляду, что такое чем-то привлекло внимание Дазая.

– Ну может печеньки какие-нибудь или там игрушки плюшевые, – стараясь убрать смятение ребёнка, вдруг начал перечислять парень.

«Плюшевые игрушки, набивка которых застрянет у тебя в горле»

– Мне нравится инжир... – опустив взор в стол, тихо ответил мальчишка. Казалось бы, лёгкий вопрос. Но, на самом деле, труднее, чем сопротивление голосам. – И чай.

Тот нежно улыбнулся, заглядывая в глазёнки, в которых отображались грозовые тучки:

– Мило...

***

Вкусный запах переполняет кухню. Овощной суп с куриным филе. Кажется, херовым сочитанием, но на вкус замечательно.

Тоненькие пальчики нажатием выключают плиту. Старший скоро придёт. К счастью, все дела уже сделаны, поэтому придраться будет не к чему. И всё, что сейчас хочется – посидеть на балконе, понаблюдать за кипящей жизни за пределами стен этого «замка». Это мальчишка и делает: ставит наушники на зарядку и выходит на балкончик. Тут, специально для него, лежат несколько подушечек и пледик на большом подоконнике. Здесь Рюноске иногда и спал, наблюдая город сквозь стекло, если Осаму очень сильно задерживался на работе.

Мир снаружи постепенно засыпает, пока младший укутывается в тёплую ткань. Светят фонари, звёзды, окна, а дуновение ветра тревожит листья деревьев. Людей мало, но видно, как маленькие группы подростков заворачивают в какой-то тёмный переулок. А ведь он мог быть с ними? Гулял бы после школы с друзьями, возвращался бы домой среди ночи, ел бы только чипсы, запивая бы коллой. Интересно, а как там его сестра? Ей уже должно быть 12... Она хорошая девочка. Её, наверняка, уже забрали из детдома. Сейчас у Гин, возможно, есть новые родители, школа и друзья, с которыми та общается. Так хотелось бы и Акутагаве... Но ему ещё нельзя. Парень сказал, что пока что слишком рано.

Плеча что-то касается, из-за чего мальчик вздрагивает и оборачивается. Рука в успокоительном жесте оглаживает остренькое плечеко, пока чайные глазки не встречаются с другими. У Дазая такой усталый взгляд... Замученный, измождённый, безжизненный, с небольшими кругами под глазами. Младший хочет что-то сказать, но не успевает, ибо немного сухие губы накрывают его собственные. Нежно и влажно. Мальчишка отвечает. Осаму очень устал, поэтому не стоит его огорчать. Потому Рюноске сейчас невероятно послушный. Покусанные губки всё ещё отдают металлическим вкусом, от чего парень приятно улыбается. Однако спустя некоторое время сам же и отстраняется.

– Привет, – слегка пониженной и с лёгкой хрипотой голос доносится до покрасневших ушек.

– Привет, – тихо выдаёт мальчик.

В эти секунды он такой ласковый. Давно такого не было.

Старший подсаживается к другому, кладя свою щёчку тому на макушку. Акутагава протягивает тому уголок от пледик, которым, в итоге, Дазай укрывает их обоих. Становится тепло внутри и снаружи, когда тот приобнимаеи первого за женственную талию.

– Я сегодня утром немного переборщил... – тот шепчет так сладко, что младший тает в его руках. – Извини, я не хотел тебе сделать больно. Просто так нужно, пойми.

Сквозь стекло слышно негромкое задувание ветра, что так убаюкивает этих двоих. Внутри горячо, а в животике завязывается какой-то узел. Только сегодня. Только сейчас. Только в эти минуты. Только в эти секунды ему так приятно. Завтра всё будет, как этим утром. Но если так нужно, то всё хорошо. Всё в порядке.

– Я хочу на улицу, – ведя носиком по шее, тихо бормочет ребёнок.

– Потерпи. Однажды сходим.

И он верит каждому его слову.
Каждому его движению.
Каждому его взгляду.
Как же охуенно чувствовать его.

Ранимость