Глава 5.
Уилл приходит в сознание. Когда он потягивается, плечи болят – тупая боль, спускающаяся к основанию позвоночника, видимо, от того, что он провёл ночь, скрючившись в неестественной позе.
Холодный металл обогревателя вдавливается в лопатку, и он сдвигается вперёд.
И тут он чувствует тело, прижимающееся к нему.
Уилл открывает глаза, дыхание сбивается, когда он видит кудрявые чёрные волосы, рассыпавшиеся по подушке, задевающие его лицо. Тёплая спина касается его груди. Знакомый запах. Парень, когда-то друг, а теперь...
Ему требуется несколько секунд, чтобы осознать, насколько близко они лежат друг к другу.
Дерьмо.
Его ступня зажата между икр Майка, его нос утыкается в мягкие локоны на затылке, улавливая слабый запах того же шампуня, которым пользуется он сам.
Их тела прижаты друг к другу, они ближе, чем прошлой ночью, и теперь в бледном утреннем свете это кажется неправильным. Кажется невозможным.
Но это и привилегия. Чувствовать щекотание этих чёрных кудрей на своих губах. Головокружение от запаха Майка. У Уилла скручивает живот.
Тихий утренний гул наполняет подвал. Ни шума ветра, ни гудения обогревателя, только дыхание – медленное и ровное. Тело Майка поднимается и опускается на груди Уилла. Он спит. Он тёплый.
Это как мечта наяву – та, что он придумывал в тринадцать лет, страшась момента, когда ему пришлось бы вынырнуть из неё и вспомнить, что это не реально.
И это тоже не должно быть реальностью. Майк не хотел бы этого, не хотел бы, если бы знал, что это значит для Уилла.
Уилл пытается медленно вытащить ногу из икр Майка, стараясь не разбудить его. Но этого небольшого движения достаточно, чтобы тот зашевелился. Он что-то бормочет во сне и переворачивается на спину, его плечо касается груди Уилла, ноги зажимают его ступню под ними.
Утренний свет, проникающийся через окно подвала, озаряет черты его лица.
Уилл смотрит, не в силах пошевелиться или отвести взгляд.
Лицо Майка близко, одна рука закинута за голову. Волосы растрёпаны, лицо полно сна, брови немного сдвинуты, губы слегка приоткрыты, потрескавшиеся.
Уилл впитывает всё это широко раскрытыми глазами, вспоминая, как рисовал эти губы две ночи назад, но теперь, в утреннем свете, они выглядят слишком реальными. Он выглядит слишком мягким. И он слишком близко.
Майк издает низкий звук. Его ресницы трепещут, прежде чем он моргает, щурится от света, медленно, расфокусированно осматривая комнату, пока его взгляд не останавливается на Уилле.
Воздух между ними кажется напряженным, разреженным, словно малейшее движение может сломать всё.
— О.
Майк так резко садится, что Уилл едва не подпрыгивает. Он отдёргивает ногу и сдвигается, пытаясь увеличить расстояние между ними настолько, насколько это возможно, но, оказавшись в ловушке между Майком и обогревателем, он мало что может сделать, поэтому он встаёт, отказываясь и от матраса, и от тёплого одеяла.
Он не хочет, чтобы Майк подумал, что он наблюдал за ним спящим, но он не может сказать, что не делал этого – нет способа объясниться, не усугубив ситуацию.
За пределами одеяла воздух резкий, обжигающий кожу. Он стоит в комнате, а Майк смотрит куда угодно, только не на него.
— Э-э, — говорит Уилл. — Я пойду в ванную.
— Ладно, — бормочет Майк хриплым ото сна голосом. Его спутанные кудри падают на лоб, пока он возится с догоревшими свечами на полу.
Уилл выходит из подвала, не говоря больше ни слова, и, несмотря на холодный воздух вокруг, его щёки горят.
Наверху пахнет горящими дровами и кофе.
Уилл помогает миссис Уилер накрыть на стол к завтраку, пока она собирает большую часть художественных принадлежностей Холли, которые каким-то образом заняли половину дома: маркеры, бумагу и невероятное количество восковых карандашей, чему маленький Уилл позавидовал бы.
Когда входит мистер Уилер, Уилл встаёт чуть прямее. Но при дневном свете его взгляд кажется менее угрожающим, и затем он начинает рассказывать свои последние теории по поводу отключении электричества, которые настолько откровенно глупы, что Уиллу почти становится его жаль.
Похоже, его новый способ справиться с отсутствием энергии – строить теории заговора, обвиняя в этом практически всех.
— Эти проклятые военные, — говорит он теперь, стоя у плиты в ожидании своего кофе. — Они следят за Хоукинсом с самого землетрясения, но зачем? Вы когда-нибудь думали об этом?
В этот момент на кухню заходит Майк и, глядя на Уилла, сдерживающего ухмылку, показательно закатывает глаза.
Теперь, в утреннем свете, то, что Майк сказал вчера, кажется правдой. Может быть, мнение его отца действительно не имеет значения. Может быть, он действительно ничего не знает. Ему просто нравится говорить.
Майк падает на стул рядом с ним, и Уилл смотрит на него, в груди что-то сжимается. Он всё ещё чувствует его волосы на лице, тепло их переплетённых ног, жар, который его тело излучало всю ночь, прижимаясь к нему, и кухня больше не кажется такой холодной.
Майк бросает на него взгляд, любопытство написано на его лицо.
— Что? — шепчет он едва громче шипения походной плиты.
— Ничего, — отвечает Уилл, понимая, что пялится, но он не в силах отвести взгляд.
В этот момент на кухню врывается Холли с новыми карандашами и бумагой, которые миссис Уилер перехватывает прежде, чем она успевает снова завалить стол, накрытый для завтрака. Мистер Уилер говорит о русских и их возможном интересе в отсутствии в Хоукинсе электричества, пока миссис Уилер не издаёт вздох, исходящий из глубины души, такой, словно она сдерживала его с самого дня их свадьбы, и это наконец заставляет его замолчать.
После завтрака они собираются в комнате Нэнси, чтобы связаться с Оди и узнать новости о расследовании, над которым она работает с Джойс.
Майк разваливается на кровати, Уилл рядом с ним, а Нэнси садится на стул у своего стола. Джонатан, слегка отвлечённый, подбирает один из своих носков с пола. Спальня Нэнси была определенно чище и аккуратнее до того, как он переехал.
— Я узнала не так уж и много, — говорит Оди, ее голос перекрывается помехами, поэтому Майк настраивает частоту, пока звук немного не проясняется.
Он сидит, закинув ногу на ногу, и его ступня болезненно небрежно касается бедра Уилла. Уилл смотрит на их колени, чувствуя покалывание в кончиках пальцев. Когда он поднимает глаза, он встречается взглядом с Джонатаном, который поднимает брови, но ничего не говорит.
— Большинство парней, за которыми я шпионила, говорят, что отключение электроэнергии вызвано неизвестной технической неисправностью, — объясняет Оди, снова возвращая его внимание к рации в руке Майка. — Они ведут очень долгие и запутанные телефонные разговоры. Дальше я попробую подсмотреть за строителями, но это сложнее, потому что у нас нет ни их фотографий, ни их вещей.
Нэнси кивает, погруженная в раздумья. Она берёт рацию у Майка.
— Что нам нужно? Бутылка воды, ручка?
— Что-нибудь, к чему они прикасались.
Джонатан хмуро смотрит на Нэнси.
— Что ты имеешь в виду?
— Мы должны пойти туда. Посмотрим, может, найдём ли что-нибудь, — Нэнси встаёт со стула и открывает шкаф. — Мне всё равно скучно.
Снова потрескивает статика, а затем раздаётся механический голос Оди:
— Они упоминали что-то вроде подстанции. Они отправили туда строителей, чтобы проверить, нет ли там поломок.
— Это же за городом, — Джонатан трёт лоб. — Ладно, хорошо. Мы съездим.
— Нам поехать с вами? — Уилл смотрит на Майка, который отвечает ему таким же неуверенным взглядом.
— Нет, — решительно говорит Джонатан. — Вы двое оставайтесь здесь. Мы не сможем остаться незамеченными, если пойдём всей толпой.
Возможно, это просто предлог, чтобы они оставались в безопасности, но Уилл не находит в себе сил спорить. Нэнси и Джонатан берут свои старые журналистские бейджи — срок их действия истёк, но они надеются, никто не станет их слишком пристально разглядывать.
Уилл чувствует, как в животе разрастается нервозность. Даже если они пока ничего не нашли, и всё это лишь меры предосторожности, теперь, когда над делом работают не только Оди и Джойс, но и Нэнси с Джонатаном, ощущение, что что-то не так, только укрепляется.
— Будьте осторожны, хорошо? — говорит он несколько минут спустя, дрожа от холода на крыльце, обнимая себя руками.
— Всегда такой, — Джонатан улыбается, так что его глаза щурятся. Он смотрит, как брат и Нэнси отъезжают в машине.
Когда в доме снова становится тихо, Уилл и Майк задерживаются на кухне, кипятя воду для чая. Проводить время вместе теперь кажется почти естественным, что абсурдно, учитывая, что этого не было почти год.
— С ними всё будет в порядке, — тихо говорит Майк, обхватывая дымящуюся кружку обеими руками. Из гостиной доносится тихий звук уже привычной радиовикторины. — Это довольно простая задача. Они не подвергают себя опасности.
— Да, — кивает Уилл, хотя он не до конца в этом уверен. — Возможно. Просто ненавижу сидеть и ждать.
Майк смотрит прямо на него — глаза тёмные и серьёзные, как раньше. Уилл узнаёт в нём что-то, маленького мальчика, которого, как он думал, он больше никогда не увидит.
— Чем хочешь заняться?
— Не знаю, — он теребит рукав свитера. — Хотел бы я что-то сделать, использовать свои ощущения, чтобы найти Векну, например, или что-то в этом роде. Но сейчас я не доверяю своей интуиции. Мне всё время кажется, что он прямо за дверью, и я не знаю, правда это или я просто схожу с ума.
Майк слушает молча, как будто это единственное важное в жизни, и при словах — «схожу с ума» лёгкая улыбка появляется на его губах.
— Страх заставляет тебя чувствовать то, чего на самом деле нет, да? Я понимаю. Но быть осторожным полезно. В этом нет ничего плохого.
Его голос мягкий, тон, который он раньше использовал только с ним, и он тёплый даже сейчас, когда пальцы рук и ног Уилла холодные, и ему приходится напрягать ноги, чтобы унять дрожь.
Майк придвигается ближе, ровно настолько, чтобы их руки соприкоснулись. Уилл смотрит на стол перед ними, его ледяные пальцы играют с краем свитера.
— И это может быть хорошо, правда? — продолжает Майк. — Ты же всегда ясно понимал, когда он был рядом. Так что если сейчас это не ясно, может быть, его просто нет здесь.
Уилл смотрит на свои руки.
— Может быть.
— Бояться — это нормально, Уилл, — Майк слегка толкает его. — Но сейчас мы не в опасности, хорошо?
— Хорошо.
— Мы можем держаться вместе, если хочешь. Так ты отвлечёшься.
Уилл смотрит в глаза Майку, который уже улыбается ему.
— А если не хочешь сидеть в гостиной — из-за моего отца или ещё чего-нибудь — мы можем остаться в моей комнате.
В мягком полуденном свете он выглядит почти как раньше — конечно, он стал выше, а голос — ниже, но он не насторожен, больше не избегает зрительного контакта или прикосновений. Что-то изменилось, действительно изменилось.
Надежда, расцветающая в груди Уилла, почти болезненна из-за того, как сильно он этого хочет.
— Я бы с удовольствием, — говорит он, улыбаясь в ответ.
Они проводят большую часть дня вместе, мало разговаривая, просто составляя друг другу компанию. Майк развалился на кровати, увлечённый своим комиксом, а Уилл сидит за столом с альбомом для рисования и карандашом, погруженный в свой маленький мир цветов и оттенков.
Плеер Майка включен на полную громкость, но, поскольку в нём нет динамиков, музыка доносится из наушников, лежащих рядом с ним на кровати – грубая, дребезжащая, едва слышная.
Но всё равно это приятно. Снова слышать настоящую музыку.
— Люблю эту песню, — бормочет Уилл, склонившись над столом и рисуя альтернативную обложку для альбома Боуи Aladdin Sane.
— Мм, — Майк, кажется, слишком поглощённым историей, чтобы ответить.
Ему нравится эта непринуждённость – то, как Майк почти не отрывает взгляда от страницы, словно вообще не сомневается в присутствии Уилла. Это напоминает ему о временах, когда они могли проводить так всё время, тихие вечера вместе, просто сосуществуя рядом.
Он боится, что снова привыкает к этому.
— Можешь взять плеер, если хочешь, — говорит Майк после паузы, словно слова только что до него дошли, всё ещё не отрывая взгляда от комикса. — Я всё равно не слушаю.
Уилл, которому так не хватало возможности послушать нормальную музыку, забирает его плеер и надевает наушники.
— Круто.
Рисовать под музыку в миллион раз веселее. Уилл снова и снова включает песню заново и в конце концов полностью погружается в своё занятие. Что-то внутри него затихает, и он сосредоточивается так, как не был сосредоточен уже несколько месяцев.
Когда он делает паузу, чтобы заточить карандаш, его взгляд блуждает по комнате. И он вдруг понимает, что матраса больше нет на полу, он засунут обратно под кровать.
Майк просто хотел прибраться или...
Ну, последние несколько ночей они делили один матрас.
Взгляд Уилла перемещается на Майка, который всё ещё читает, сосредоточенно нахмурив брови. Он укутан в одеяло, глаза периодически закрываются, словно он начинает дремать, но потом он дёргает головой и промаргивается, чтобы продолжить читать.
Затем он поднимает взгляд.
Уиллу нужно пару секунд, чтобы сориентироваться. Майк вопросительно приподнимает бровь, безмолвно спрашивая: «Что?»
Уилл выпрямляется, чувствуя, как жар приливает к лицу. Он качает головой и глупо пожимает плечами, словно отвечая: «Ничего», – а затем быстро отводит взгляд.
Это уже третий раз за сегодня, когда Майк ловит его на том, что он пялится.
Он смотрит на карандаш в своей руке и понимает, что заточил его наполовину.
Когда альбом заканчивается, Уилл включает его снова, и знакомые ноты снова наполняют его уши, пока он завершает первый набросок. Он обводит контуры более толстым карандашом, когда чувствует руку на своем плече.
Он практически подпрыгивает от неожиданности – он не слышал, как Майк встал – и быстро сбрасывает наушники.
— ...дверью.
— Что?
— Нэнси за дверью.
Уилл моргает, хмурясь, и поворачивается на стуле. Дверь всё ещё закрыта, и Майк просто стоит, и Нэнси зовёт его снова, а Майк всё ещё не двигается.
— Э-э, — выдавливает из себя Уилл, не до конца понимая, в чём дело.
Рука Майка всё ещё лежит на его на плече.
— Ты... э-э... ты же хотел сохранить в тайне, что ты остаёшься здесь? — тихо напоминает ему Майк.
— О, — говорит Уилл. — Хорошо. Нет, всё... э-э, всё в порядке. Они не знают, что я сплю здесь.
— Ага, ладно, — кивает Майк, скользя взглядом по лицу Уилла, и весь этот разговор кажется нелепым, ведь зачем им скрывать, что они проводят время вместе, от их брата и сестры?
Конечно, всё это кажется священным в каком-то смысле и всё ещё хрупким, и часть Уилла хочет скрыть это от остального мира, защитить от посторонних глаз. Но они ведь не делают ничего плохого.
Рука Майка соскальзывает с его плеча, и он снова кивает, прежде чем повернуться, чтобы открыть дверь.
— Долго же ты.
— Извини, заснул за чтением.
— Неважно. Я просто хотела сказать тебе... о, привет, Уилл.
Нэнси смотрит мимо Майка на Уилла за письменным столом. Уилл поднимает руку в небольшом неловком приветствии.
— Привет.
Она смотрит между ними, Уилл может видеть, как в её голове на мгновение мелькают вопросы: «С каких это пор вы снова общаетесь? Кто извинился первым? И какого чёрта это заняло у вас так много времени?»
К счастью, она возвращается к своей первоначальной теме.
— Мы были на подстанции, говорили с парой рабочих. Они сказали, что проверяют линии на наличие дефектов, но пока что ничего не нашли. Не знаю, они могли лгать.
— Могли и говорить правду, — тянет Майк, и, хотя он не смотрит на Уилла, он знает, что эти слова адресованы ему.
— Да, конечно, — пожимает плечами Нэнси. — Мы украли несколько ручек и отвезли их Оди.
— Круто, спасибо.
— Итак, э-э... Чем вы двое занимаетесь?
Майк оглядывается на Уилла, затем на сестру.
— Ничем. Просто тусуемся.
— Круто.
Когда Нэнси уходит, Уилл смотрит на дверь, уже зная, что Джонатан позже будет допрашивать его об этом.
Вечером Уилл чистит зубы и умывается. В подвале он торопится переодеться, но этих нескольких минут хватает, чтобы температура тела успела упасть. Он тихо ругается себе под нос, стоя голым на ледяном холоде. Чистая одежда, которую он надевает, кажется жёсткой от того, как долго она лежала нетронутой в шкафу.
Он обещал Майку, что прокрадётся мимо мистера Уилера сегодня ночью, но, хотя он провёл большую часть дня в его спальне, теперь он боится этого. Он ждёт у подножия лестницы. В доме наверху слишком тихо, слишком темно, и быть пойманным теперь кажется в миллион раз более рискованным.
Он медленно открывает дверь подвала и прислушивается к происходящему в коридоре и гостиной.
Вот оно – лёгкий храп мистера Уилера. Уилл ждёт ещё минуту, чтобы убедиться, что он ровный и спокойный, а затем на цыпочках поднимается по лестнице на второй этаж.
Майк выглядит точно так же, как и тогда, когда Уилл его оставил: раскинувшийся в постели со своим комиксом, уже девятым выпуском, но теперь он переодет к ночи. Свеча догорает на тумбочке, бросая мягкий свет на его лицо и окрашивая комнату тёплыми тенями.
Уилл колеблется, неловко стоя в центре комнаты. Он понимает, что забыл своё одеяло. И, хотя прошлой ночью они делили одно, мысль о том, чтобы просто забраться к Майку, заставляет его чувствовать смущение.
— Что ты делаешь? — спрашивает Майк, не отрывая взгляда от страницы.
— Э-э... я... ты хочешь, чтобы я спал на полу?
— Что? — теперь он поднимает глаза, с недоумением хмуря брови. — Нет, конечно, нет. Залезай сюда.
Стуча зубами, Уилл забирается в кровать. Майк приподнимает одеяло, и Уилл осторожно проскальзывает под него, стараясь не задеть Майка.
Даже несмотря на расстояние между ними, Уилл чувствует сквозь ледяную одежду тепло, которое излучает его тело, и ему требуется вся его сила воли, чтобы не придвинуться ближе.
Пока Майк читает, Уилл смотрит в потолок. Тишина уютная, но вопрос вертится у него на языке, тяжелый, мешающий дышать.
— Э-э, — наконец хрипит он.
Майк поднимает взгляд, скользя по дрожащему телу Уилла. Он вопросительно поднимает брови, читая его мысли.
— Ты замёрз?
— Да.
— Хочешь подвинуться ближе?
Уилл кивает, чувствуя себя нелепо.
— Иди сюда.
Майк поднимает одну руку, и Уилл придвигается к нему, его голова ложится ему на бицепс. Он не планировал эту позу, но теперь, когда он в ней оказывается, она кажется ему странно... приятной. Он тут же чувствует себя глупо, но рука Майка ложится ему на плечо, удерживая его на месте, как будто в этом нет ничего странного.
Может быть, Уилл слишком много думает и накручивает себя. В конце концов, они просто пытаются согреться. Правила о том, что странно, а что нет, не применимы к подобным ситуациям.
— Стой, я теперь не могу переворачивать страницы.
— Я могу. Просто скажи мне, когда.
Майк фыркает от смеха, и Уилл чувствует вибрации от этого на своем плече.
Он ничего не знает об этой серии комиксов, но от нечего делать начинает читать вместе с ним.
С самого детства они всегда читали в одном темпе, поэтому ритм перелистывания страниц подбирается легко. Майк лишь иногда останавливает его («Подожди, я ещё не закончил – всё, сейчас»). Вскоре Уилл полностью погружается в историю, его тело расслабляется рядом с Майком.
— О боже мой, — говорит он. — Почему они закончили на этом?
— Есть продолжение, — отвечает Майк, кладя комикс на тумбочку. — Но я устал. Хочешь почитать завтра?
Завтра. Как будто теперь они будут проводить так каждый вечер.
— Ага, — говорит Уилл. — Если только электричество не вернётся.
Слова вырываются прежде, чем он успевает их остановить. После паузы Майк говорит:
— То есть... даже если вернётся, мы можем читать вместе, да? Или ты не...
Уилл чувствует, как тёплая нога Майка касается его холодной.
— Нет. То есть... да, я хочу, — говорит он, прерывисто дыша. — Было бы здорово.
Внутри него всё ещё есть маленькая часть, предполагающая, что всё это временно, что они снова стали друзьями только для того, чтобы пережить ненормальную ситуацию, в которой они сейчас находятся. Если они должны делить комнату, они могут и поладить.
Но, возможно, это совсем не так.
— Слушай, у меня немного затекла рука.
— Ой, извини, — Уилл поднимает голову, чтобы Майк мог высвободить руку. Они остаются рядом. Пламя свечи мерцает на потолке, и Уилл какое-то время рассматривает оранжевые узоры.
— Ты всё ещё холодный, — бормочет Майк.
— Ага.
— Хочешь, чтобы я... эм...
Что-то изменилось между ними. Вчера Майк едва мог к нему прикоснуться. Но теперь он протягивает руку, касаясь полоски кожи на талии Уилла, где задрался свитер. Уилл вздрагивает.
— Извини, — говорит Майк. — Моя рука холодная?
— Нет, ты тёплый. Я просто... удивился.
Он хочет придвинуться ближе, полностью погрузиться в это тепло, запутаться в руках, ногах и теле Майка, пока сам не станет тёплым и расслабленным. Но он уже чувствует себя слишком жадным, поэтому остаётся неподвижным, принимая только то, что Майк готов предложить.
— Эм... — рука Майка теперь лежит на его спине, поверх ткани. — Так нормально?
— Да.
Больше тоже было бы нормально.
Майк тянет его так мягко, что Уилл мог бы легко сопротивляться, если бы захотел. Но он не сопротивляется, вместо этого позволяет себе быть притянутым, его рука неуверенно парит над спиной Майка, боясь прикоснуться.
Его щека прижимается к мягкой ткани свитера Майка.
Даже в детстве они никогда так не обнимались. Иногда Майк касался его руки или кисти, но лишь на мгновение. С подросткового возраста у них почти не было физического контакта.
Сейчас, лёжа здесь, Уилл чувствует боль в груди от осознания того, что это единственная ситуация, в которой их тела могут быть так близко друг к другу. Потому что, когда электричество вернётся, может быть, завтра или послезавтра, у него больше не будет возможности почувствовать его так.
Может быть, они снова будут друзьями. Но они не будут... такими.
И Уилл не должен быть жадным. Но он всего лишь мальчик, и это чувство так чертовски старо.
Уилл позволяет себе сделать глубокий вдох, пытаясь запомнить это ощущение, сохранить его на потом, сохранить на всю оставшуюся жизнь. Для таких парней, как Уилл, любовь безнадежна – это тоска, предназначенная лишь причинять боль и никогда ни к чему не приводить.
— Лучше? — спрашивает Майк.
— Да, — Уилл надеется, что его дрожь не слишком заметна. Ладонь Майка едва касается его спины, словно он не знает, куда её положить. Но в конце концов он расслабляется рядом с ним, рука устраивается на позвоночнике Уилла. Несмотря на бешено колотящееся сердце, Уилл тоже позволяет себе расслабиться, прикрывая глаза. Он тает в этих объятиях, его щёка краснеет на груди Майка.
— Как ты настолько согрелся?
Майк усмехается, и этот звук эхом отзывается в Уилле.
— Я весь день пролежал в постели. И, наверное, я обычно по умолчанию тёплый.
Это правда. Когда они были детьми, даже во время игр в снегу руки Майка всегда были самыми теплыми. Уилл тянулся к ним, когда переставал чувствовать пальцы, и Майк согревал его, потирая в ладонях его руки. Даже тогда Уилл знал, что делать это можно только тогда, когда никто не смотрит — инстинкты научили его быть осторожным задолго до того, как он понял, почему и зачем.
Теперь каждый вдох несёт в себе запах Майка, уютный и знакомый, и это немного тревожит – то, насколько же приятно быть так близко. Насколько же легко хотеть быть ещё ближе.
— Так тепло, — бормочет он Майку в грудь, потому что это, по сути, единственная мысль в его голове.
Майк ничего не говорит, но его рука медленно скользит по спине Уилла, согревая его.
Своим утомлённым сознанием Уилл понимает, что его никогда раньше так не обнимали. И, возможно, никогда больше не обнимут. Возможно, это всё, что он когда-либо получит.
Затем он чувствует, как что-то глубоко внутри его сдаётся.
Его тело движется, прежде чем разум успевает это понять, придвигаясь ближе к Майку, и где-то в глубине души он понимает, что слишком жаден, что переходит черту, но он ничего не может с собой поделать, когда Майк такой тёплый, а ему так холодно.
С тихим вздохом Уилл прижимается ближе, поднимает голову, ища тепла и находя его на коже шеи Майка, мягкой и горячей.
Майк вздрагивает.
И Уилл снова полностью бодрый. Чёрт.
— Прости... прости, — заикается он, откидывая голову назад, от того места, где он уткнулся носом в тёплую шею Майка. — Мне жаль.
Он знает, что напортачил, перешёл черту, сделал всё странным, и он готов уже полностью отстраниться, свернуться калачиком и исчезнуть, но рука Майка крепче сжимает его спину, прижимая к себе.
— Нет, нет, всё в порядке.
Он притягивает его обратно к себе, пока Уилл снова не дышит ему в шею, неровно и прерывисто.
— Я просто удивился. Твой нос очень холодный.
— О, — Уилл сглатывает. — Ладно.
Он пытается дышать неглубоко, тихо, уткнувшись лицом в шею Майка. Находясь так близко, он слышит его дыхание, чувствует, как он сглатывает, как шевелится его кадык – медленные, тихие движения. Пульс Майка бьется в хрупком ритме, а кожа в этом месте самая теплая.
Майк перекидывает ногу через его, прижимая холодные ступни Уилла к своим.
Уиллу требуется несколько минут, чтобы перестать дрожать. Но даже тогда они остаются рядом. Дыхание Уилла замедляется. Веки тяжелеют. Может быть, он сможет уснуть так. Всего одна ночь в тепле. Всего одна ночь в объятиях Майка, ночь, которую он будет помнить до конца жизни.
— Уилл?
Его мозгу требуется секунда, чтобы напомнить его рту, как говорить.
— Да?
— О, ты спишь. Прости. Забудь.
— Нет, говори.
— Это не важно.
— Просто скажи.
— Э-э, — Майк слегка ёрзает, но его рука на спине Уилла остаётся неподвижной. — Я просто думал. Здорово, что мы снова проводим время вместе. Сегодня было весело.
Уилл улыбается, стараясь не коснуться губами тёплой кожи шеи Майка.
— Ага.
— Было как-то одиноко. Весь последний год.
В комнате тихо. И, возможно, именно ночь – и темнота – побуждает Майка говорить, ведь они провели весь день почти в тишине, но теперь слова словно снова льются рекой.
Уилл хотел бы видеть его лицо, но он слишком близко для этого.
— Да, — соглашается он. А затем, чувствуя прилив смелости, — я скучал по тебе.
— Я тоже скучал по тебе.
Уилл закрывает глаза, чувствуя, как пальцы Майка медленно, успокаивающе скользят по его свитеру.
— Знаешь, — говорит Майк через минуту. — Мне это даже нравится.
— Что?
— Просто это. То, что холодно, и нам приходится спать так.
Уилл чувствует, как его лицо начинает гореть. Майку нравится... что? Быть рядом с ним? Обниматься? Чувствовать, как каждая часть его тела прижимается к нему? Потому что Уиллу это не просто нравится, он любит это, но Майк...
— Знаю, это звучит глупо, — говорит Майк. — Но это даёт мне ощущение, что у меня есть цель, понимаешь?
О. Точно.
— В прошлом году мне казалось, что я тебе совсем не нужен. А теперь мы буквально нуждаемся друг в друге, чтобы согреться. Это приятно.
Уилл выдыхает, игнорируя боль в груди.
— Ты не должен быть всегда полезным, Майк. Иногда достаточно просто быть рядом, понимаешь? Просто для компании или разговора.
Ты мне всё ещё нужен. Даже когда я не мёрзну. Ты был нужен мне весь год. Он не произносит это вслух, но слова тяжело застревают в горле. И вот так он снова чувствует себя запертым в том фургоне, пытаясь сказать Майку о своих чувствах, скрывая правду за какими-то общими фразами.
— Да?
— Да.
Пауза.
— Это странно, правда? Как мы провели целый год, не разговаривая. Иногда я просто... задаюсь вопросом, что случилось.
Уиллу требуется пара секунд, чтобы осознать происходящее. Он столько раз представлял себе этот разговор, но давно уже потерял всякую надежду на то, что он когда-нибудь состоится. Даже если бы они снова стали друзьями, Уилл всегда думал, что они просто сделают вид, что никогда и не переставали ими быть, и вообще не будут об этом говорить.
— Думаю, мы изменились, — тихо говорит Уилл. — В смысле, даже до моего переезда мы уже не были так близки.
— Я никогда не хотел меняться, — бормочет Майк почти шёпотом.
— Ты имел на это полное право.
Уилл не уверен, когда всё это началось – их отдаление друг от друга. Может быть, тем летом, когда открылся торговый центр, и Майк говорил только об Оди. Уилл помнит их ссору под дождём. Взрослеть отстойно, и то, что Майк взрослел на бешеной скорости, оставляя Уилла на задворках, причиняло боль.
— Я хотел, чтобы мы навсегда остались детьми, — говорит Уилл. — И я знаю, что это несправедливо. Тебе было позволено расти.
— Да, но я всё равно вёл себя как придурок.
Уилл смеётся ему в шею, а Майк ухмыляется ему в волосы. Он звучит совершенно бодрым, с тем беспокойством, которое появляется только поздно ночью.
— Я так и не извинился, — говорит Майк. — За то, что сказал в тот день. Под дождём.
Уилл чувствует, как в груди сжимается узел.
— Да, — говорит он, потому что это правда.
— Прости, Уилл. Я не... я никогда не имел это в виду.
Тогда что же ты имел в виду?
В тот день они ближе всего подошли к тому, чтобы заговорить о слоне в комнате. С того дня Уилл задавался вопросом, как много Майк знает о том, что ему не нравятся девушки. И чья это вина.
Что, на самом деле, глупо. Потому что, конечно, это не вина Майка, но если бы это не был Майк, Уиллу, вероятно, потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы смириться с этим.
— Прошлый год был таким... глупым, — говорит Майк. Уилл щекой чувствует, как он сглатывает. — Нам стоило просто поговорить об этом, а не избегать друг друга. Это было по-детски.
— Ну, — улыбается Уилл. — Мы всё ещё взрослеем.
Майк рисует круги на спине Уилла большим пальцем. Это уже не для того, чтобы согреть его, просто прикосновение ради прикосновения. Уилл закрывает глаза и позволяет себе раствориться в нём, его напряжённые мышцы расслабляются одна за другой. Тепло и запах Майка окружают его. Но сердце всё ещё колотится от веса слов, произнесённых между ними.
— Ты засыпаешь? — спрашивает Майк в тишине.
— Нет.
— Хорошо.
Уилл слышит колебание в его дыхании. Он ждёт, сосредоточившись на том, как кончики пальцев Майка скользят по его спине, прислушиваясь к пульсу на его шее.
— Хм, я не хотел снова поднимать эту тему, — Майк слегка ёрзает, задевая коленом Уилла. — Но, наверное, я просто не могу не поднять её. Такое ощущение, будто это как бы... стоит между нами, понимаешь?
У Уилла перехватывает дыхание.
— Что?
Но он уже знает, что сейчас произойдет. В конце концов, именно из-за этого начался весь этот бардак. Именно это и заставило Майка перестать с ним разговаривать.
— Я подумал, раз уж мы честны друг с другом, — говорит Майк через мгновение, — не мог бы ты объяснить, почему ты соврал насчёт картины?
Это невинный вопрос, почти вежливый. И всё же это самый сложный вопрос на свете.
Уилл смотрит на впадинку на шее Майка, чувствуя, как его кудри щекочут лоб. Все эти разговоры, вся эта честность, и лишь для того, чтобы снова солгать. Лишь для того, чтобы снова устыдиться.
Его грудь сжимается, и рука на спине вдруг кажется ему чем-то, чего он не заслуживает – прикосновением парня, которому он будет лгать всю оставшуюся жизнь.
Он должен сказать что-то.
— Уилл?
— Да, прости. Я, э-э. Я... наверное, я не знаю.
— Ты не знаешь, почему солгал?
— Нет, я знаю. Я просто не знаю, как это объяснить.
Пауза.
— Это что-то плохое?
Ладонь Майка останавливается, и его рука кажется немного напряжённой на боку Уилла.
Это что-то плохое? В каком-то смысле, влюбиться в Майка Уиллера легко может быть худшим, что когда-либо делал Уилл.
— Наверное... э-э, пожалуй, можно и так сказать.
Ещё одна пауза.
— Прости, Майк. Я не хочу снова врать, поэтому я... я просто не знаю, что тебе сказать. Я не могу тебе сказать.
— Но почему ты не можешь? Я могу справиться с этим. Уверен, всё не так плохо, как ты думаешь.
Уилл открывает рот и снова закрывает его.
— Это секрет, — наконец шепчет он. — И я хотел бы, чтобы так и оставалось.
Тишина, которая следует за этим, настолько долгая, что его подташнивает. Неужели это всё? Неужели это всё, что требуется, чтобы снова потерять Майка?
Инстинктивно он ёрзает, пытаясь отодвинуться, создать между ними хоть какое-то расстояние, но как только он это делает, рука Майка на его спине напрягается.
— Я хочу это принять, — говорит Майк, его голос звучит так, будто он за миллион миль отсюда, хотя он прямо здесь. — Но это... это кажется несправедливым. Потому что это касается меня. Ты солгал о моих отношениях. Думаю, я просто чувствую, что имею право знать, почему ты сказал мне, что моя девушка так сильно нуждается во мне, что она заказала у тебя картину, когда она совсем не нуждалась во мне. Я не понимаю, Уилл. Ты боялся, что я сочту это странным? Тебе было неловко, потому что мне это могло не понравится? Потому что я не понимаю, ты же постоянно меня рисовал. Пожалуйста, просто объясни мне.
Во время монолога Майка пульс Уилла учащается, он чувствует, что ему слишком жарко, что он слишком близко, что он в ловушке, но рука Майка держит его на месте. Он дёргает за неё, пытаясь освободиться.
— Майк, — задыхается он. — Отпусти меня, пожалуйста.
Наконец, хватка Майка ослабевает. Уилл делает несколько глубоких вдохов и отодвигается на пару дюймов, создавая небольшое расстояние между ними.
Майк смотрит на него. Пламя свечи отражается в его широко раскрытых глазах. Он такой красивый в этом свете, весь в золоте и тенях, и выглядит таким уязвимым, что Уиллу почти хочется плакать.
— Мне очень жаль, — шепчет Уилл. — Я нарисовал эту картину сам.
Это не совсем признание, потому что это Майк уже должен был понять. Теперь это не имеет значения.
— Тогда почему ты просто не сказал мне?
Уилл открывает рот и снова закрывает его. Он никогда не сможет уйти от этого. Это всегда будет на его пути, мешая.
— Думаю, я хотел утешить тебя или... придать тебе смелости перед тем, что надвигалось на нас, — пытается он, и в голове проносятся тысячи слов, но ни одно не кажется подходящим. — Ты так переживал за Оди, и я подумал, что картина будет значить больше, если она будет от неё, а не от меня.
— Это чушь.
— Знаю... и я этого не планировал, клянусь. Когда я рисовал картину, я хотел сказать тебе, что она от меня.
Он хотел сказать ему гораздо больше.
Вся та весна теперь кажется размытой — Уилл только-только смирился с тем, что влюблён в Майка. Но Майку на самом деле нужен был друг, а не кто-то, влюблённый в него.
Но, с другой стороны, Майк и сам не вёл себя как друг.
— Но потом ты избегал меня в аэропорту, — продолжает Уилл, — и почти не разговаривал со мной на катке, и казалось, что тебе вообще на меня плевать. А потом, не знаю, мне просто показалось, что единственный способ придать картине хоть какое-то значение — это сказать тебе, что она от человека, который тебе дорог.
Это не вся правда, но это достаточно правдиво, чтобы уколоть.
— Но теперь я понимаю, что это было жестоко, и мне жаль, что я тебя задел, Майк, прости.
Морщина между бровями Майка всё ещё есть, но лицо становится мягче. Уиллу хочется коснуться складки, разгладить её. Он хочет провести пальцами по лицу Майка и сказать ему правду, рассказать всё, что он скрывает, сказать ему: «Прости, мне жаль, я люблю тебя, прости».
— Ты же знаешь, что это неправда, правда? — тихо говорит Майк. — Что мне на тебя плевать, что я не забочусь о тебе?
Уилл сглатывает. Он так хорошо помнит это чувство, всё это ощущение себя третьим лишним, разочарование после того, как он шесть месяцев скучал по Майку каждую минуту каждого дня.
— Ага, — отвечает он. — Думаю, теперь я это понимаю. Тогда это было просто... не знаю, ты говорил только об Оди. Ты ни разу не спросил меня о моей новой жизни, о школе, о том, завёл ли я новых друзей, ты просто...
— Я спросил о картине, — перебивает Майк. — В аэропорту. А ты уклонился от ответа.
Уилл моргает. Он не может поверить, что Майк всё ещё это помнит.
— Потому что ты странно себя вёл, едва мог меня обнять, хотя мы не виделись так долго, как никогда раньше.
— Да, ну... — какой бы аргумент ни был у Майка, он отбрасывает его. — Неважно. Я имею в виду, что я никогда не хотел перестать быть твоим другом.
— Я тоже никогда не хотел перестать быть твоим другом.
Повисает пауза, и тишина кажется тяжёлой от важности происходящего.
— Ладно, хорошо, — вздыхает Майк, всматриваясь в лицо Уилла. — Я всё ещё не понимаю, почему ты не можешь сказать мне правду. Потому что я уверен, что что бы это ни было, мы сможем с этим разобраться. Но я больше не буду спрашивать.
И почему-то от этих слов у Уилла сжимается сердце. Он давно решил, что никогда не расскажет Майку правду. Но какая-то часть его хочет, чтобы он настоял. Заставил выдавить из себя правду, чтобы он мог перестать нести этот груз в одиночку.
— Нет, — слышит Уилл свой голос, уже зная, что пожалеет об этом. — Ты можешь спросить ещё раз.
Майк хмурится ещё сильнее.
— Что, ты расскажешь мне лет через пять?
Уилл поджимает губы.
— Может быть.
Майк тихо смеётся, снимая напряжение.
— Ненавижу это, — говорит он. — Но ладно. Я спрошу ещё раз. Может быть, завтра.
— Можешь попробовать.
— Боже мой, — смеётся Майк, качая головой. — Иди сюда. Становится холодно.
Они снова придвигаются ближе, обнимаются, грудь к груди, лоб Уилла прижимается к подбородку Майка.
Это кажется почти церемонией. Как будто объятие скрепляет будущее их дружбы.
Сжимание руки Майка на спине Уилла словно говорит: «Прости меня, мне жаль».
Сжимание руки Уилла словно отвечает: «И ты меня».
Пламя свечи мерцает. Уилл закрывает глаза. Дыхание Майка, пахнущее зубной пастой, равномерно обдаёт его лоб. Майк меняет положение, и на мгновение, Уилл готов поклясться, он чувствует губы Майка на своих волосах.
В конце концов веки Уилла наконец тяжелеют. Несмотря на то, что они оба уже тёплые, Майк не пытается вырваться из объятий, как и Уилл. Это одновременно и успокаивает, и согревает, и пугает.
Уиллу требуется некоторое время, чтобы заснуть, и, судя по дыханию Майка, тот тоже лежит без сна. Пока их вдохи не становятся одинаково ровными, замедляясь.
Уилл погружается в сон, позволяя ощущению руки Майка, его груди и головы, его ног, переплетённых с ногами Уилла, успокаивать его и дарить ему комфорт, а не вызывать чувство вины.