Глава 3.
Уилл ждёт на верху лестницы, прислушиваясь.
Из кухни доносится тихое бормотание. В коридоре тишина, нарушаемая лишь медленным и размеренным тиканьем часов.
Как и прошлым утром, кровать Майка была пустой, когда Уилл проснулся. И, как и прошлым утром, Уилл тихо, стараясь не издавать ни звука, относит постельное бельё в подвал.
Родители Майка нечасто спускаются в подвал, но он не хочет рисковать. Мысль о том, что мистер Уилер забредёт сюда в поисках новых батареек или свечей и обнаружит матрас Уилла без подушки и одеяла, вызывает у него дрожь.
Он не хочет, чтобы тот задавал вопросы о том, где Уилл проводит ночь.
На кухне Уилеры сидят за столом, лица бледные после очередной холодной ночи.
Уилл бросает взгляд на Майка, который, к его удивлению, не отводит глаза. Он не улыбается, но, по крайней мере, замечает его. Это прогресс.
— Доброе утро, — Уилл опускается на стул рядом с Джонатаном.
— Ты необычно поздно встал, — говорит миссис Уилер, улыбаясь.
— Эм, да.
Уилл тянется за маслом и аккуратно намазывает его на тост. Это правда, обычно он просыпается одним из первых в этом доме, но что-то в том, что он спит в спальне Майка, кажется, выбивает его из колеи каждую ночь. Он бросает ещё один взгляд на Майка, который уже смотрит на него. Оба мальчика быстро отводят глаза.
— В подвале очень холодно? — с любопытством спрашивает Холли. — Ты видишь своё дыхание?
Уилл поднимает взгляд. И, возможно, он колеблется на секунду дольше нужного, потому что внезапно все лица за столом поворачиваются к нему – Холли, миссис Уилер, Джонатан, Нэнси и Майк. Он бросает взгляд на мистера Уилера, который впервые с тех пор, как Уилл его узнал, не прячется за газетой. Вместо этого он следит за разговором, приподняв одну бровь, ожидая ответа.
Он уже что-то подозревает?
— Хм, да, — Уилл чувствует, как жар приливает к лицу. — Холодно. Но всё не так уж и плохо, и одеяла помогают. Я сплю довольно хорошо.
Он не знает, почему лжёт. Ведь он и Майк не сделали ничего плохого.
Но Тэд Уилер сказал это всего пару дней назад, и теперь эти слова эхом звучат в голове Уилла: «Взрослые мальчики не должны спать в одной комнате».
Он сказал это так, как будто это что-то грязное. Как будто Уилл что-то замышляет, или как будто то, что не так с Уиллом, может передаться Майку, если они проведут слишком много ночей за закрытыми дверями.
И даже если это всего лишь подтекст, Уилл всю жизнь скрывал эту часть себя. Это как вторая натура, старая привычка, знакомый голос, который говорит: «Не делай ничего странного. Не веди себя подозрительно».
И в конце концов, у мистера Уиллера есть власть выгнать его. Это его дом. Он буквально владеет им.
— Ну, вы же скажете мне, если вам что-нибудь понадобится, верно? — настаивает миссис Уилер, поглядывая и на Джонатана. — Я обещала Джойс, что вы будете в тепле и под присмотром, и мне не нравится идея о том, что вы мерзнете в подвале.
— Нет-нет. Правда, там не так уж и холодно.
— Всё в порядке, правда, — говорит Джонатан, потому что он тоже уже больше года врёт о том, где спит.
Когда Уилл снова поднимает взгляд, он видит морщинку между бровями Майка. Он вопросительно поднимает собственные брови, но Майк отводит взгляд.
Миссис Уилер смотрит на Майка и вздыхает.
— Ты же предложил Уиллу свою комнату, да, Майк?
Повисает тишина, слишком долгая. Уилл наблюдает, как морщинка Майка становится всё глубже. Он уже собирается ответить, когда мистер Уилер прочищает горло и бормочет:
— Господи, они же мальчики, а не младенцы. Они же не в гараже спят.
— Ага, — слишком быстро отвечает Уилл. — Эм, да. И мы благодарны. Этого действительно более чем достаточно, — а затем, поскольку взгляд мистера Уилера заставляет его нервничать – он будто видит его насквозь, добавляет, — мне нравится спать в подвале, теперь он как наша комната. Так что я бы не хотел ничего другого.
— Мне тоже нравится моя комната, — поддерживает его Холли. Это отвлекает внимание от Уилла, и он чувствует, как воздух возвращается в лёгкие.
Всё время завтрака он пытается поймать взгляд Майка, но тот не поднимает головы, размазывая еду по тарелке. Морщинка между его бровями не исчезает.
После завтрака Джонатан и Уилл собираются в хижину Хоппера, чтобы встретиться с мамой и Оди. Уилл как раз спускается по лестнице в подвал, чтобы взять чистую одежду из ящика, когда Майк проскальзывает в дверь.
— Почему ты соврал?
— Что?
Уилл оборачивается. Майк стоит наверху лестницы, на нём капюшон, из-под которого торчат кудри.
— Почему ты соврал?
Тон в голосе Майка незнакомый. Не злой, но близкий к этому — брови нахмурены, губы сжаты в тонкую линию. Будто Уилл обидел его лично.
Желудок Уилла сжимается, воздух между ними внезапно становится холоднее.
— О чём ты, Майк?
Он подходит к ящику, берёт чистый свитер и слышит шаги Майка за спиной.
— Ты соврал всем о том, где спал прошлой ночью, и даже глазом не моргнул. Сказал всё это о том, что предпочитаешь спать здесь, внизу... не понимаю, зачем ты это сделал.
— Ладно? — конечно, Уилл солгал, но у него есть свои причины, и, возможно, он объяснил бы их Майку, но в том, как Майк просто спустился сюда и напал на него, есть что-то такое, что заставляет его забыть обо всех причинах. Почему его вообще это волнует? Какое ему дело? — И что?
— И что? — повторяет Майк. — Я не понимаю, почему ты намеренно позволяешь моей маме беспокоиться о том, что ты замёрзнешь здесь, внизу, — слова словно бурлят внутри него. — И я не знаю, мне просто кажется странным то, как легко ты лжёшь, когда ты всегда был тем, кто говорил, что врать неправильно, и что ты никогда никому не соврёшь.
В чём вообще дело? Джонатан больше года врёт родителям Майка о том же самом. Майк всё время врёт им. Майк лгал ему много раз – о том, что они снова будут лучшими друзьями, о том, что они будут работать в команде, о том, как он сожалеет, что обращался с ним как с дерьмом.
— Я не врал тебе, Майк. Ты ведёшь себя так, будто я задел лично тебя.
Что-то меняется в лице Майка, глаза тускнеют, уголок рта дергается. Мягкость прошлой ночи исчезла, и Уилл вдруг не может представить, что она когда-либо вообще была.
— Наверное, я просто не осознавал, как сильно ты изменился.
Желудок Уилла падает. Как из всех людей на свете Майк может говорить об изменениях...
— Как и ты, Майк.
— Что ж, — в его тоне есть что-то категоричное. — Тогда, похоже, мы больше не знаем друг друга.
— Похоже, что нет.
Они пристально смотрят друг на друга, и Уилл тысячу раз представлял себе этот момент – ещё тогда, когда он думал, что они смогут всё обсудить. Поговорить о том, как они изменились, и обо всём, что произошло. Но никогда это не было так. Никогда так холодно.
Он отказывается от своего плана переодеться и просто накидывает другой свитер.
— Мне пора, — говорит он. — Так что, если тебе нечего сказать кроме обвинений, отойди.
Майк без колебаний отступает в сторону, выражение его лица нечитаемое. И Уилл тоже не колеблется, проталкиваясь мимо него. Он взбегает по лестнице и встречает Джонатана в коридоре.
— Мы можем поехать? Сейчас?
Во время поездки на велосипеде Уилл молчит. Его сердце быстро колотится от смеси гнева и замешательства. Вчера вечером у них всё было нормально. Возможно, они даже добились какого-то прогресса. Как всё могло так быстро обостриться?
Он бы объяснил Майку, почему солгал, если бы тот просто нормально спросил его.
— Хочешь поговорить об этом? — зовёт Джонатан, едущий рядом с ним на велосипеде мимо голых деревьев.
— Нет.
Уилл даже думать об этом не хочет.
Как только они приезжают в хижину, ему почти удаётся отвлечься. Мама не отпускает его, обнимая, словно они не разговаривали месяцами.
С горящим камином в хижине уютно, как в настоящем доме. В детстве дом Байерсов всегда был в беспорядке, организованный таким образом, который никто толком не понимал. Теперь, когда его мать живёт с Хоппером, их беспорядки смешались, и, кажется, ничто больше не имеет логичного места. Но это утешающе, разительный контраст с традиционной чистотой дома Уилеров, которая заставляет Уилла чрезмерно заботиться о том, чтобы не оставить ни одной крошки на столе.
— Мы тут думали, — говорит Оди, держа Уилла за руку, пока они сидят за журнальным столиком. На столе стоит замороженный торт, который, должно быть, начал оттаивать сразу после выхода из строя холодильника – он выглядит немного размокшим. — Насчёт отключения электричества. Странно, что нам не дают никакой информации, да?
Оди берёт папку с пола рядом с диваном – самое подходящее место для неё, да – и открывает её. В ней несколько рукописных листов, набросков и фотографий людей, которых Уилл не узнает.
Джойс, сидящая по другую сторону от него, протягивает руку, чтобы взять одну из страниц.
— Мы, конечно, не знаем наверняка. Но мы хотели сделать хоть что-то. Просто для подстраховки.
— Что это? — спрашивает Джонатан, беря другую страницу.
Уилл смотрит, как он прослеживает линии чего-то похожего на ментальную карту, в середине которой слова «ОТКЛЮЧЕНИЕ ЭНЕРГИИ».
— Мы подумали, что это может быть как-то связано с вратами. Может быть, что-то сбежало по туннелям и нарушило работу линий электропередач, — объясняет их мать.
— Это объяснило бы, почему никто не даёт никаких ответов, — добавляет Хоппер.
— Сбежало, — повторяет Уилл, и его сердцебиение учащается. Последние два дня он боялся именно этого, иррациональный страх, которому он старался не поддаваться, – чего-то, скрывающегося где-то внизу, вынюхивающего его, находящего его в холоде.
Этого достаточно, чтобы он забыл о ссоре с Майком.
— Мы этого не знаем, — говорит Джонатан, сразу заметив перемену в поведении Уилла. — Военные следят за вратами. Ничто не сможет выйти незамеченным, особенно, не вызвав массовую панику. Давайте не будем торопиться с выводами.
— Да, конечно. Возможно, просто поломка на линии или перегрев какого-нибудь автоматического рубильника, — говорит Хоппер.
— Мы просто хотим убедиться, — Джойс касается руки Уилла, и ему не нравится её взгляд.
— Что бы это ни было, — говорит Уилл, впиваясь ногтями в ладони и стараясь сохранять спокойный голос. — Какой у нас план? Вы хотите пойти проверить линии, врата или...
— Уже занимаюсь этим, — Оди протягивает ему фотографии. На них мужчины, которых Уилл никогда раньше не видел. — Мама вырезала их из газет. Тут лица всех важных людей, которые могут что-то знать об отключении электричества. Я шпионю за ними.
— И как дела?
— Пока безуспешно.
После ещё пары предложений за столом повисает тишина. У Уилла глубоко внутри возникает ощущение, что, если бы не он, все бы уже делились своими теориями, но вместо этого они сдерживаются. Он ненавидит это – когда вокруг него ходят на цыпочках.
— Это просто чтобы убедиться, — снова говорит Джойс. — Кто хочет ещё торта?
Позже Уилл наблюдает, как Оди, их мама и Хоппер притворно спорят на кухне. Они передвигаются по домику так естественно, словно нашли здесь своё место и приспособились к жизни в своей маленькой семье.
— Я тоже завидую, — вздыхает Джонатан, опускаясь рядом с ним.
— Знаешь, это жутко, когда ты так читаешь мысли людей.
Джонатан смеётся.
— Я могу делать это только с тобой.
Уилл улыбается и оглядывается на троих людей.
— Мне немного надоело жить в доме Уилеров.
Джонатан мягко толкает его локтем.
— Уверен, вы с Майком сможете всё уладить.
Уилл закатывает глаза.
— Уйди из моей головы, пожалуйста.
— Прости.
Когда солнце садится и они вспоминают, что уличные фонари не работают, Джойс заставляет их поторопиться.
На обратном пути Уилл принимает решение: сегодня ночью он не пойдёт в комнату Майка.
Честно говоря, он лучше замёрзнет насмерть.
На этот раз Уилл готовится к холоду.
Он греет воду на походной плитке и наливает её в кружку, бросая в кипяток чайный пакетик. Внизу он зажигает несколько свечей на столе, надеясь, что их слабое пламя повысит температуру в комнате.
Сорок восемь часов без электричества делают воздух тяжёлым, холод проникает под одежду и остаётся там, грызя кожу, проникая в кости.
Дыхание Уилла наполняет воздух туманом в тусклом свете.
Он кутается в два одеяла, дрожа, садится за стол, скрещивая ноги, и пьёт чай, который остывает слишком быстро, на его вкус, свет свечей ловит пар от кружки.
Перед ним лежит раскрытый альбом для рисования – жалкая попытка отвлечься как от ссоры с Майком, так и, что более важно, от того, что сказали Оди и их мать ранее.
Если они думают, что что-то вырвалось из врат, то насколько это на самом деле иррационально? Думать, что что-то хочет добраться до него?
И, хотя Уилл не хочет признавать этого прямо сейчас, то, что он провёл последние две ночи с Майком, помогало. Потому что теперь, когда он один в холодной, тёмной комнате, страх возвращается.
Это глупо. Он не хочет зависеть от Майка. Он ничего не хочет от него.
Он сжимает кружку в одной руке, чтобы согреться, и рисует всё, что приходит в голову. Сейчас он делает набросок дома. Через каждые несколько линий он останавливается, чтобы потереть пальцы о ладони. Карандаш кажется жёстким в руке. Сначала он рисует формы, линии, затем детали: дверь, оконные рамы, рёбра крыши.
Когда ему было тринадцать, Уилл перестал рисовать на несколько месяцев. Это было как раз перед Снежным Балом, когда он нашёл стопку рисунков в гостиной. Он спросил об этом маму, и она рассказала ему, как он лихорадочно зарисовывал все эти прожилки и ветки, создавая карту Хоукинса, о которой он не должен был знать.
Он вздыхает, вырывает страницу и начинает заново.
Это ужасающее ощущение — знать, что кто-то взял контроль над твоим телом.
Это то, что Уилл больше никогда не хочет испытывать.
Он уже собирается снова прижать карандаш к бумаге, когда слышит тихий удар. Настолько тихий, что он не может точно сказать, откуда он доносится, может быть, это треск половиц наверху или скрип деревянной мебели. Уилл смотрит в темноту лестницы. Или это от двери? Может быть, это Джонатан хочет составить ему компанию.
Ещё один звук, и на этот раз он уверен, что это стук.
— Входите, — зовёт Уилл, голос его напряжён, челюсть сжата от того, что он старается не стучать зубами.
Дверь скрипит, и затем по лестнице раздаётся звук шагов. Там темно, поэтому Уилл видит его, только когда он подходит ближе, закутанный в толстый свитер и обнимающий себя руками.
— Святое дерьмо,Я знаю, что на русский «holly shit» не переводится дословно, но я хочу и буду переводить так) — бормочет Майк, останавливаясь посреди комнаты.
Уилл смотрит на него, сжимая карандаш. Слова, которые они сказали друг другу всего несколько часов назад, внезапно всплывают в его памяти.
«Наверное, я просто не осознавал, как сильно ты изменился».
— Здесь, внизу, мороз, — говорит Майк. — Как будто мы на улице.
Он покачивается на пятках, натягивая рукава на пальцы. Похоже, он хочет сказать что-то ещё, но останавливает себя. Вместо этого он пересекает комнату, оглядываясь вокруг, словно никогда раньше здесь не был.
«Тогда, похоже, мы больше не знаем друг друга».
Уилл наблюдает за ним, ожидая объяснений, почему он здесь. Ответ не приходит.
— Ты рисуешь? — спрашивает Майк.
— Что ты здесь делаешь? — голос Уилла звучит грубее, чем он планировал.
Майк пожимает плечами, его взгляд скользит в сторону альбома.
— Я думал, ты снова поднимешься ко мне в комнату, — он подходит ближе, наклоняясь над столом. — Очень здорово, — говорит он, указывая на набросок.
Уилл закатывает глаза.
— Ты даже не понимаешь, на что смотришь.
— Конечно, понимаю. Это дом.
— Это...
Уилл останавливается. Вчера вечером он показал себя уязвимым перед Майком, и в тот момент это показалось правильным – Майк помог ему справиться с этим, он был рядом.
Но после сегодняшнего Уилл не понимает, зачем они вообще пытаются.
И почему вдруг разговаривать снова стало нормальным теперь, когда на улице стемнело.
Майк, кажется, замечает его нерешительность. Он берёт стул и медленно садится за стол напротив Уилла. Он подтягивает ноги к груди, неуклюже из-за их длины, и обнимает их одной рукой, слегка дрожа.
— Что это? — настаивает он.
Уилл смотрит на страницу.
— Почему ты здесь?
— Я просто спрашиваю. Извини. Ты не обязан мне говорить.
— Нет, — бормочет Уилл. — Ты притворяешься, будто ничего не произошло.
Майк садится немного прямее и кусает губу.
— Хм, да. Возможно, я слишком остро отреагировал. Прости.
Уилл смотрит на него в недоумении. И всё?
— Так что ты рисуешь?
— А тебе то что?
— Что? — непонимание на лице Майка заставляет что-то в Уилле щёлкнуть.
— Мы не особо-то разговариваем, Майк, — Уилл начинает рисовать в блокноте какие-то фигуры, зигзагообразные линии и бесконечные круги. — Я имею в виду, мы же не разговаривали месяцами. И, видимо, мы больше не знаем друг друга. Так что я не понимаю, почему ты здесь.
Эти слова затыкают Майка. Уилл хочет посмотреть на него, чтобы увидеть выражение его лица, но заставляет себя не делать этого и не отрывает глаз от страницы.
— Эм, да, — хрипло говорит Майк через некоторое время. — Ты прав. Я не должен был этого говорить. Прости, что накричал на тебя. Наверное, после вчерашнего вечера, после того, что ты мне сказал... я просто... я подумал, что ты не хочешь быть один сегодня вечером.
Уилл медленно качает головой. Это не совсем тот ответ, который он хотел получить, но это потому, что он не задал правильный вопрос.
Правильный вопрос не: «Почему ты здесь?»
Правильный вопрос: «Где ты был весь последний год?»
— Мне не нужна компания, — сухо говорит Уилл, снова сосредоточиваясь на своих набросках. Его карандаш бесцельно движется, рисуя бессмысленные формы, которые ему трудно контролировать из-за дрожи в руке. Ему надоело быть озлобленным другом, тем, кто разочарован, тем, кто вечно ждёт, ждёт, ждёт, когда Майк протянет руку. На самом деле, было проще, когда Майк просто избегал его.
— Прости, — снова говорит Майк. Очень тихо. На мгновение Уилл не уверен, за что именно тот извиняется. За то, что пришёл сюда? Или за то, что не приходил так долго? За их ссору? Или за что-то ещё?
Наконец он поднимает взгляд и видит, что Майк смотрит в его альбом. Его плечи опущены, он выглядит почти побеждённым. У Уилла от этого болит в груди. Он хочет взять всё это обратно, но знает, что не должен.
Между ними повисает тишина. Наконец, Уилл сдаётся, не в силах больше выносить ни секунды.
Он откидывается назад, глубоко выдыхая.
— Я пытался делать наброски. Просто случайных вещей. Но это было... сложно.
Тёмные глаза Майка перебегают с альбома на лицо Уилла, его несчастное выражение, дрогнув, сменяется любопытством.
— Почему?
Горло Уилла сжимается.
— Это глупо, — говорит он, не отрывая взгляда от страницы. — Помнишь, как я почти перестал рисовать на несколько месяцев, когда нам было по тринадцать? Долгое время мне казалось, что это не я контролирую карандаш. А теперь, с холодом, я просто... — он замолкает, неопределённо жестикулируя, не уверенный, что говорит хоть сколько-то понятно.
Но краем глаза он видит, как Майк медленно кивает.
— Как когда ты рисовал туннели. Ты не знал, что рисуешь, пока это не вылилось на бумагу.
Уилл жуёт внутреннюю сторону щеки.
— Да. Вот, смотри, — он листает страницы альбома, показывая Майку всё, что нарисовал за последний час. — Я понимаю, что технически это просто случайные вещи, которые пришли мне в голову. Но что, если это не просто какой-то случайный уличный фонарь, который я нарисовал по памяти, а это он пытается показать мне место, куда нужно идти, или что-то в этом роде?
Майк изучает страницы.
— Это фонарь у моего дома, — говорит он, указывая. — А это кружка моей мамы. На ней такие же дурацкие цветы. А это... по-моему, это та страшная расчёска Холли.
— Да-да, ладно, я понял, — Уилл смеётся, выхватывая альбом из рук Майка и встречая его улыбку, которая всё ещё слишком осторожная, чтобы быть поддразнивающей. Но смех застревает у него в горле, когда он понимает, что это первый раз за много месяцев, когда они смеются вместе.
Глаза Майка скользят по его лицу.
— Это всего лишь наброски вещей из дома. Вещей, что тебе знакомы.
— Да, но... — он фыркает, его руки слишком напряжены, чтобы нормально жестикулировать. — Что заставило меня выбрать именно эти определённые вещи? Однажды он взял контроль над моим телом, и все наши мысли переплелись, и теперь я просто не знаю, как быть уверенным, понимаешь?
Майк откидывается на спинку стула. Его нижняя губа заметно дрожит, и он прячет обе руки в рукавах.
— Я мог бы сказать тебе, что рисовать.
— Что?
— Так ты будешь знать, что это пришло не из твоего – или его – мозга.
Уилл прищуривается, но ему нравится то, как Майк смотрит на него сейчас – с застенчиво-робким лицом, которое он так хорошо знает. В этом тусклом свете он выглядит почти так же, как четыре года назад, когда они были вдвое ниже ростом и вдвое ближе. Всё его негодование, которое он испытывал ранее, растворяется в холодном воздухе.
— Что же мне тогда нарисовать? — спрашивает Уилл, поднимая брови и потирая руки, чтобы размять онемевшие пальцы.
— Свечу?
Уилл вздыхает.
— Ага, я уже семь раз рисовал эту дурацкую свечу сегодня, — он показывает Майку свои наброски, каждый из которых фокусируется на разных деталях: какие-то на текстуре воска, другие на отражении в серебряном подсвечнике.
— Ну, в комнате темно, как в аду, так что рисовать тут особо нечего.
— О чём я и говорю.
Майк продолжает оглядываться, пока его взгляд не останавливается на собственных коленях. Он молчит несколько секунд. Затем поднимает взгляд и как будто бы колеблется, но слова всё равно вырываются наружу:
— Ты мог бы нарисовать меня.
Уилл моргает.
— Тебя?
— Да, я же здесь. Я посижу неподвижно для тебя.
— Не думаю, что ты способен сидеть неподвижно.
— Проверь.
Уилл втягивает нижнюю губу в рот, глядя на него.
Было время, когда он всё время рисовал Майка в секретных альбомах, которые прятал на дне ящика. Ему было всего восемь лет, когда он начал запоминать форму бровей Майка или узор его кудрей, украдкой поглядывая на него в течение дня, чтобы вечером перенести всё это на бумагу. Глупый мальчик, не имеющий представления о том, насколько опасны эти чувства могут быть. Он хотел бы, чтобы он остановил себя прямо тогда и там, чтобы никогда не развлекать этих упрямых бабочек, гнездящихся в его животе.
Но теперь уже слишком поздно. Печальная история, которая становится всё печальнее с каждым годом, когда у него не получается разлюбить Майка.
Он понимает, что всё ещё смотрит на него, и моргает.
— Не знаю, — говорит он, но уже тянется за карандашом.
— Ну, мне нравятся твои рисунки. И у меня есть время, — говорит Майк. Он выглядит искренним, а Уилл думает об альтернативе — о решении, где сегодня ночевать.
— Хорошо, — говорит он и наклоняется над альбомом.
Суть создания портрета в том, что тебе нужно внимательно рассматривать объект, который рисуешь. С первых нескольких линий Уилл слишком остро осознаёт, что его глаза постоянно поглядывают на Майка. Он старается как можно реже поднимать взгляд, но затем, сосредоточившись на изгибе его носа, забывает о неловкости и просто смотрит.
Он знает это лицо как свои пять пальцев. Это та же копна кудрей, которую он всегда использовал в качестве образца для практики рисования волос. Это те же тёмные глаза, которые помогли ему изучить отражения света. Это те же губы, о которых он мечтал наяву, хотя прекрасно понимал, что это неправильно, но это было единственным, что помогало ему сохранить рассудок в самые тяжёлые времена.
— Ну, как всё прошло с твоей мамой и Оди?
Вопрос безобидный. И всё же каждое слово между ними теперь кажется непрописанным, незапланированным. Будто они не знают своих реплик и просто импровизируют.
— Хм. Всё нормально. Они... расследуют.
— Расследуют?
— Они думают, что отключение электричества как-то связано с вратами. Оди шпионит за какими-то мужчинами, чтобы раздобыть больше информации.
— Ладно, эм. Лучше перестраховаться, я думаю.
Уилл старается не сделать слишком очевидным то, что он пялится на губы Майка. По правде говоря, он так часто смотрел на них за последние десять лет, что, пожалуй, мог бы нарисовать их с закрытыми глазами. Однако теперь, при пламени свечей, свет падает иначе. Тени темнее, глубже, блики резче. Ему приходится полностью сосредоточиться – настолько, что он забывает о том, какие ледяные у него пальцы или как слегка стучат зубы.
За последние годы Уиллу не раз приходилось корректировать свои знания о лице Майка – с каждым изменением в Майке ему приходилось учиться чему-то новому. Майк рос, его лицо становилось резче, углы заменяли мягкие изгибы. Теперь, смотря на Майка, он обнаруживает что-то новое, чего не было в прошлый раз, когда он его рисовал. Его лицо выросло пропорциональным, брови темные и выразительные, скулы острые, губы пухлые.
Когда Уилл снова поднимает взгляд, Майк неподвижен, его дыхание заметно в воздухе. Уилл чувствует свой собственный пульс в горле.
Только заметив дрожь в плечах Майка, он останавливается.
— Тебе холодно, — говорит Уилл.
— Тебе тоже, — говорит Майк, не двигаясь.
— Тебе стоит лечь спать.
— Ты не пойдёшь со мной наверх?
— Я...
Но прежде чем он успевает ответить, Майк говорит:
— Я хочу посмотреть рисунок.
Уилл колеблется, разглядывая свой набросок. Всегда трудно найти что-то хорошее в своих работах, когда его взгляд так сосредоточен на том, что можно было бы улучшить. Но сейчас это не имеет значения.
— Вот, — говорит он, бросает альбом на стол и встаёт, чтобы взять одеяло и подушку. Прежде чем он успевает передумать, он уже стоит у лестницы, оглядываясь.
Майк, склонившись к свету свечи, изучает страницу. Кажется, он внимательно рассматривает набросок, вникая в каждую деталь. Он ужасно тихий. Уилл беспокойно переминается с ноги на ногу.
Заметно ли это по изгибу линий? Видно ли это по всему листу? То, как сильно он любит это прекрасное лицо.
— Можешь задуть свечи, когда будешь уходить? Я поднимусь наверх.
Храп мистера Уилера заполняет коридор. Уилл крадётся наверх и входит в пустую комнату Майка. Свеча на тумбочке догорает. Комиксы разбросаны по незастеленной кровати.
Уилл ложится на матрас, всё ещё оставшийся на полу, плотно завернувшись в одеяло.
Он прислушивается. Минуту спустя доносятся приближающиеся шаги. Скрип кровати. Шорох ткани. А потом...
— Мне очень нравится рисунок, — говорит Майк.
Уилл наблюдает, как мерцает свет свечи на стене.
— Я не знал, насколько ты стал хорош. То есть, последняя картина, которую ты для меня нарисовал, тоже была потрясающей, но...
О.
Последняя картина.
Уилл закрывает глаза.
Он ненавидит думать о ней. Она словно обощает все его неудачи в одном всплеске краски. Он помнит, как делал все эти мазки кистью, как постыдно долго прорабатывал детали, а потом торопился, чтобы краска высохла до того, как Майк прибудет в аэропорт. Он всё представлял себе выражение лица Майка, когда они снова увидят друг друга – честно говоря, поразительно, насколько он был наивен.
— Правда в том, – тихо говорит Майк. Он звучит иначе, чем прежде, глубоко погруженный в раздумья, словно долгое сидение на месте дало ему время подумать. – Я никогда не понимал, зачем ты вообще нарисовал эту картину.
Уилл смотрит в стену, его грудь сжимается.
— И я знаю, что ты соврал о ней.
По правде говоря, он поднимает эту тему не в первый раз.
Когда Оди рассталась с Майком, он пытался поговорить об этом с Уиллом. Он обвинил его во лжи насчет картины, а Уилл стал так защищаться, и... это был, пожалуй, их последний настоящий разговор. После этого всё стало холодным и отстранённым.
— Я какое-то время злился, знаешь, — продолжает Майк, говоря в пространство между ними. — Я открылся тебе, рассказал о своей неуверенности, а ты просто... Ты как будто играл моими чувствами, говорил мне то, что, по-твоему, я хотел услышать. Но это только заставило меня чувствовать себя хуже. Ты заставил меня поверить, что Оди сказала тебе всё это, но она этого не делала. Она совсем не чувствовала так. Это ранило меня.
Уилл осознаёт, что затаил дыхание, в животе у него всё сжимается. Майку не свойственно так открываться. И, в каком-то смысле, Уилл всегда жаждал такой честности, но теперь он чувствует себя раздавленным её тяжестью.
— И даже не из-за Оди. Я имею в виду, всё между нами уже больше не работало, и это нормально. Она полгода лгала мне в письмах, и я просто... я думал, что единственный человек, которому я могу доверять в том, что он не будет лгать мне, — это ты. Я думаю... или надеюсь... это был первый раз, когда ты солгал мне в лицо. И ты так и не объяснил этого. Я до сих пор не понимаю. Наверное, поэтому я так остро отреагировал раньше. Казалось, тебе было так легко соврать, и это заставило меня задуматься, о чём ещё ты лгал.
Желудок Уилла падает. Тишина между предложениями Майка оглушительная, и Уилл хотел бы её заполнить, но он чувствует себя застывшим.
— В любом случае. Что я хотел сказать – мне правда очень нравится набросок, который ты нарисовал. Ты всегда заставляешь меня выглядеть... ну, не знаю. Красивым. Ты очень добр, когда рисуешь.
Это то, как я вижу тебя, хочет сказать Уилл. Тишина наполняет спальню. Дыхание Майка прерывистое и тяжёлое.
— Прости, — выдыхает Уилл.
В его голове всё как в тумане. Прежний гнев исчез, уступив место чувству вины. Всё, что он помнит из прошлого года, — это то, что Майк был отстранённым. Уилл всегда думал, что он был разбит из-за Оди и каким-то образом винил во всём этом его.
— Я не злюсь, — говорит Майк. — Я признателен тебе за то, что ты сделал меня таким красивым.
Уиллу требуется несколько секунд, чтобы понять, что он пошутил. Когда до него доходит, он не может сдержать смеха, и Майк тоже смеётся.
— Прости за ложь, Майк, — говорит он, надеясь, что по его голосу слышно, что он говорит серьёзно. — Раньше я просто... твой отец вызывает у меня дрожь, и я не хотел, чтобы он задавал вопросы о том, где я спал, поэтому я подумал, что будет проще солгать. Но ты прав, я... наверное, я уже не так честен, как раньше. И прости, что солгал про картину. Правда, я серьёзно.
Мгновение тишины.
— Но ты всё равно не объяснишь, — шепчет Майк.
И это правда. Уилл никогда не сможет объяснить Майку, почему он сказал то, что сказал в том фургоне.
Так что он ничего не говорит. Он слышит шорох одеяла, и он может поклясться, что чувствует взгляд Майка на затылке, как будто тот всё ещё ждёт ответа.
Но его нет. Потому что, как бы отчаянно Уилл ни хотел быть честен с Майком, он не может быть честен в этом.
И каким-то образом это постоянно возвращается к нему – стыд за всё это. Эти чувства были причиной каждой лжи, которую он говорил, — лжи о картине и лжи за завтраком сегодня утром, — и сколько бы лет ни прошло, он, похоже, не может избавиться от них.
В какой-то момент Майк снова поворачивается. Уилл долго не может заснуть.
Он не знает, сколько времени. В комнате темно, свеча почти догорела. Кто-то что-то сказал? Ему это приснилось? Что это были за слова...
Что-то тёплое касается его. Колено Майка упирается ему в плечо. Уилл, наполовину ещё сонный, прижимается к его ноге, гонясь за теплом. Слышится тихое бормотание.
— Уилл, просыпайся. Ты сильно замёрз.
Уилл едва может держать глаза открытыми. Ему только что снилось кукурузное поле, или, может быть, рапс... что-то жёлтое. Он моргает и видит Майка, стоящего на коленях на полу рядом с ним.
— Что? — спрашивает Уилл, его губы двигаются медленно и тяжело.
— Ты разбудил меня стуком зубов, — голос Майка тихий и близкий.
Он чувствует руку на своём лбу, тёплую мягкую.
У них есть негласное правило не прикасаться друг к другу. Оно действует уже почти год – оба они остро осознают необходимость держаться как можно дальше друг от друга. Именно поэтому Майк никогда не хочет сидеть рядом с ним на диване во время киновечеров с остальными.
— Почему твоя рука такая тёплая? — бормочет Уилл, всё ещё не понимая, почему они не спят.
— Не знаю. Давай. Поднимайся сюда.
— Что?
— На полу слишком холодно. Ты не согреваешься. Нам не следовало проводить всё это время в подвале.
Уилл не совсем улавливает, но его уже тянут вверх руки Майка.
— Майк, нет. В этом нет необходимости.
— Почему ты так усложняешь?
— Она слишком узкая...
— Это двухместная кровать. Места достаточно.
— Нет, в этом совсем нет необходимости.
— Уилл, пожалуйста.
Его голос не резкий, а умоляющий. Измученный.
Уилл позволяет себя поднять. Матрас прогибается под его весом. Он тёплый – Майк спал на этой стороне кровати. Уилл вздыхает, тут же расслабляясь.
— Мы можем поменяться одеялами. Моё теплое. Вот.
В тот момент, когда он чувствует одеяло Майка на своем дрожащем теле, Уиллу хочется плакать – оно такое тёплое. Майк поднимает с пола подушку и одеяло Уилла и скользит на другую сторону кровати.
Натянув одеяло Майка до подбородка, Уилл прерывисто выдыхает. Его тело начинает оттаивать, мышцы расслабляются одна за другой.
Он не может выразить словами, как хорошо ощущается быть в тепле.
— Это, — начинает он. Затем, рискуя прозвучать жалко, добавляет, — очень приятно.
Майк устало смеётся, его голос звучит близко:
— Значит, никакого внутреннего голоса, говорящего тебе оставлять твоё тело холодным?
— Нет, — Уилл закрывает глаза и чувствует, как сонливость снова накатывает на него, веки тяжелеют. — Думаю, я в безопасности.
— Ты правда в безопасности, — успокаивает его Майк. Его голос низкий и мягкий.
И на этот раз Уилл ему верит.