Я одержим твоим запястьем[Закончен]

«Счастье не бывает долгим или коротким.
Оно просто есть или его нет. При чём тут время?»

Луис Ривера

Пухлые губы касаются ямочек на пояснице, мягко целуя белёсую прохладную кожу. Без каких-либо намёков на что-то пошлое, без какого-либо похотливого подтекста, даже немного осторожно, будто исследуя. Как маленький ребёнок, наблюдающий за плавающей в аквариуме рыбкой. Касаются, прощупывают совсем невинно, с неприкрытой нежностью и осторожностью. Юнги едва продирает глаза от крепкого сна, чувствуя прикосновения, которые пускают за собой волны дрожи по телу даже сквозь сон. От этой дрожи он, собственно, и проснулся.

В комнате старшего приглушённый утренний свет сочится из окна с задернутыми плотными тёмно-синими шторами. Чимин, потерявшись под толстым белым одеялом, словно под большим белым сугробом рассыпчатого снега, целует поясницу старшего, исследуя каждый миллиметр мягкой кожи собственными губами, и медленно поднимается к позвоночнику. Мин сжимает подушку руками, лёжа на животе, и не может удержать в неё рваный выдох, напрягаясь всем телом.

— Холодно, — осипшим ото сна голосом шепчет Юнги, прижимаясь щекой к мягкой подушке и прикрывая блаженно глаза. Кто-нибудь скажет ему, каким образом он откинулся и за какие такие заслуги очнулся в Раю?

— С добрым утром, хён, — шепчет Чимин из-под одеяла и натягивает его повыше на спину старшего, поглаживая бедро тёплой ладонью, чтобы попробовать согреть хёна этим холодным зимним утром.

— С добрым утром, Чимин-и, — отвечает черноволосый хриплым голосом, пытаясь подавить дрожь, но тщетно.

За последние два месяца это далеко не первый раз, когда они делят утро на двоих. Поздно ночью, когда общежитие погружается в сон, Чимин прокрадывается в комнату к старшему совершенно бесшумно, будто учился этому с самого рождения. Они долго целуются, доставляя друг другу потрясающее, жутко запретное удовольствие, на почве которого у Юнги уже поехала крыша. Так же бесшумно младший уходит под утро, пока никто не проснулся и не застал его, крадущегося на цыпочках из комнаты Юнги. Вдобавок с припухшими губами и довольной рожей это показалось бы подозрительным даже не в квадрате, а в кубе. Это отнюдь не доказывает его невинности, а свидетельствует лишь о его осторожности.

Стоит отметить, что дальше поцелуев, яростного петтинга и взаимной дрочки за эти месяцы не заходило. Мину даже пришлось купить пачку салфеток и поставить её на прикроватную тумбочку. Да, до чёртиков абсурдно, но ровно настолько же необходимо, потому что менять простыни почти каждую ночь совсем не комильфо.

— Это ещё что? — Усмехнулся как-то Чонгук, плюхаясь на кровать старшего и хватая синюю коробочку с тумбочки. — Только не говори, что…

— Положи, блять, на место, — всё, что смог буркнуть в ответ смущённый до искр из глаз Юнги.

Это и является основной проблемой, которую оба отодвигают подальше, прекрасно осознавая, что делать это можно до поры до времени. После того перерыва, который разделил жизнь Юнги на «до» и «после», сделав невообразимо счастливым, у ребят началось тяжёлое и изнуряющее время. Ряд концертов, интервью, промоушн и шоу забили график от начала до самой верхушки. Времени на сон едва хватало, и всё, что оставалось — это неловкие касания за быстрым перекусом или такие же короткие, но горячие поцелуи в те редкие моменты, когда можно остаться наедине. Частые безмолвные разговоры взглядов, что длятся чуточку больше, чем должны, и сладкие полуулыбки. Чимин набил руку проводить по колену под столом, заставляя вздрогнуть, а Юнги — опускать свою ладонь ниже чиминовой поясницы, когда это оставалось незаметным. Эти моменты приходили и уходили, никогда не длясь долго из-за угрозы быть замеченными.

Весь мир проносился мимо, и словами не объяснить, что Юнги чувствовал внутри. Ему было до чёртиков страшно. Он боялся потерять всё это из-за недостатка того, что раньше ценил очень и очень мало. Времени. Оно хоть и высасывает из памяти весь тот страх и ту боль, но своей ограниченностью также приносит неудобства. Когда, казалось бы, появилась пара свободных часов, чтобы вздремнуть, Юнги лишь стискивал зубы, пытаясь подавить в себе дикое желание рвануть к Чимину в комнату. Разбудить и утащить в ванную, сесть на полку, закинуть ноги на его талию, сжать и заставлять давиться своим — миновым — языком.

Время — одна из тех вещей, на которые Мин не в состоянии повлиять. Единственное, что он может сделать, — это наполнить их с Чимином дни, сделать их длиннее, шире, стараясь максимально сильно. Наконец, напряжённый месяц прошёл, в расписание влилось приятное количество свободных часов, которые Юнги дарил Паку и наоборот. И такие вот ночи — один из самых приятных невидимых пунктов в расписании. Но это вместе с тем означало, что дело должно зайти дальше чёртовой дрочки и петтинга, потому что сейчас на это есть время. И Юнги испытывает теперь двоякое чувство. Он рад тому, что времени, которое они проводят вместе, больше, но как быть с предстоящим сексуальным контактом в виде растяжки, проникновения и всего такого прочего? Это ведь обязательно имеет место быть?
Да, в свободные минуты Мин открывал ноутбук и вбивал в поисковик что-то типа «половой акт между мужчинами». Когда в тексте появлялись такие слова, как «простата», «чувствительность сосков» или «сфинктер» — Юнги с выпученными глазами и красными кончиками ушей захлопывал крышку, давая себе обещание, что обязательно попробует ознакомиться и освоить материал чуть позже. Но последующие разы были абсолютно идентичными, поэтому секс между парнями так и остался для Мина таким же неизвестным, как консистенция дерьма.

Ещё через некоторое время Юнги, моясь в душе после изнуряющей тренировки, случайно задел жёсткой вехоткой сосок и непроизвольно дёрнулся, будто сковала конвульсия. Всё тело содрогнулось, захотелось согнуться пополам от того, что внизу живота как-то странно завибрировало. Мин отложил вехотку, сосредотачиваясь на своих ощущениях. Чуть сбавив напор воды, он осторожно провёл пальцами по соску, а затем чуть не поскользнулся и не выбил спиной запотевшее стекло душевой кабинки. Потому что сосок был не просто чувствительным, а сверхчувствительным.

Колени вмиг подкосились, а член больно запульсировал где-то в районе головки, отчаянно требуя прикосновений. Юнги до этого не знал, что можно возбудиться настолько быстро. Пара прикосновений к соскам, несколько движений рукой вдоль члена — и он обильно залил белёсой струёй всё стекло кабинки, стискивая зубы, чтобы не стонать. Не до конца переварив случившееся, Мин поспешно смыл со стекла свой стыд и, едва держась на ватных ногах, покинул ванную.

— Ты гель плохо смыл. Вот здесь, на руке, — любезно заметил Тэхён, который ждал свою очередь и прекрасно знал, что Юнги пользуется мылом.

Мину тогда показалось, что он попал в самое пекло, а его хилое тельце сжигают на костре из стыда и смущения.

— Который час? — Всё ещё прикрывая глаза и прижимаясь к подушке, Юнги стискивает пальцами простынь, потому что губы Чимина движутся вверх по позвоночнику, а твёрдый член через ткань боксеров плотно прижимается к миновой заднице.

Как приятно.

— Через пятнадцать минут зазвенит твой будильник, — между поцелуями произносит Пак, а Юнги задыхается.

— Да, вот тут, — шепчет рвано Юнги, издавая гортанный звук, когда Чимин мягко прикусывает кожу между лопаток, а затем мокро зализывает. — Чёрт, нужно подниматься, мне нельзя опаз-

— У нас ещё целых пятнадцать минут, Юнги-хён, — распалённо шепчет младший, просовывая ладонь под Юнги в районе пупка. — За это время можно много чего успеть.

— Нет, Чимин-и, я дол-

Юнги захлопывает рот и затыкается в тот же миг, когда Пак резко надавливает на его живот, приподнимая, а второй рукой держит за бедро, фиксируя старшего в выгодной для себя позе. А Мин вдруг осознаёт, что его в прямом, мать его, смысле поставили на колени, и он похож на пса, что выпрашивает у хозяина кусочек отбивной.

— Я хочу кое-что попробовать, — приправленным сладостью голосом твердит Пак, затем вновь начинает покрывать спину старшего поцелуями, направляясь ниже.

Пак-чёртов-Чимин хочет кое-что попробовать, а Юнги хочет выть взахлёб, задыхаясь от слюны и жажды одновременно. Хочет откусить себе язык, потому что этот засранец имеет слишком много власти над ним и его голосом. Над его чувствами и телом. Морально и физически. И Мин одновременно ненавидит себя за это, но в то же время где-то глубоко-глубоко внутри греет желание, чтобы Чимин ни за что не останавливался, не слушал его и действовал, как сам того хочет. И пока призовое место занимает младший, возвращаясь шумными влажными поцелуями к пояснице. Пальцами он ловко подцепляет резинку миновых боксеров, мягким скольжением спуская их до согнутых коленей, на которые Мин опирается. И когда он чувствует задницей холод, а вставшим членом простынь, то будто просыпается от мокрого сна.

— Ты какого чёрта делать собрался? — Юнги в панике приподнимается, опираясь на руки, но Чимин резко надавливает ладонью между лопатками, заставляя старшего плюхнуться лицом обратно в подушку.

— Не ёрзай, хён, — отзывается он, касаясь губами светлой кожи ягодицы, а руками с силой разводит колени в стороны.

— Нет, Чимин-и, ты что творишь? — Юнги чувствует, как его тело наполняется пламенем, языки которого обжигают стенки сосудов, заставляя их сжиматься и разжиматься. Лицо краснеет моментально. — Не делай этого, пожалуйста.

— Тише.

— Чимин, не вздумай. Я тебя ударю, если не прекратишь, серьёзно. Прошу, не смей этого делать, блять! Только не там, не смей. Не на-

Мин душит стон, что воплем рвётся из груди, впиваясь зубами в подушку, когда Чимин касается языком там, где касаться вообще ни в каком из всевозможных сценариев не должен был. Затвердевший минов член елозит по белой простыни, а головка сочится прозрачной смазкой, образуя на ткани мокрое пятно, когда Юнги дёргается в попытках предотвратить тот кромешный пиздец, что сейчас происходит.

Чимин вылизывает его.

Там.

Сзади.

Своим языком.

Своими блядскими губами.

Мягко посасывает, сильно сжимая пальцами миновы подрагивающие бёдра. Юнги хочет закрыть себе уши и подорвать барабанные перепонки, только чтобы не слышать этот хлюпающий звук, издаваемый чиминовыми губами, что контактируют с его, блять, задницей. Он напрягается всем телом, сжимаясь и пытаясь превратиться в молекулу.

— Расслабься, — просит Чимин, горячим дыханием практически выжигая на коже Юнги своё собственное клеймо на этом самом, сука, месте. — Хён.

— Бля-ять, — выстанывает старший, как только скользкий язык давит на расслабленное кольцо мышц.

Совершенно новые, несравнимо ни с чем странные и упоительные ощущения выбивают из головы Мина всё, что только возможно, вплоть до мозгов в их физической составляющей. Чимин слепо шарит рукой по спине, гладит, будто пытаясь успокоить и приспособить подчинённое тело к новым ощущениям, и просто невыносимо правильно работает языком. Юнги почти всхлипывает в подушку и сжимает ладонями простынь, стягивая и комкая под собой. Он ёрзает, дрожит и мечется, когда в голову вбивается вопрос о том, когда и как Пак успел этому научиться? Неужели, он планировал? Точно так же обшаривал сайты и читал статьи?

Юнги не успел сделать правильный вывод в своей затуманенной голове, поскольку рука Чимина, поглаживающая спину, скользнула вдруг по боку, проходясь томительным прикосновением по напряжённому животу и груди, слегка задевая пульсирующий член, затем подушечки пальцев прошлись по одному из затвердевших сосков. Старший прогнулся дугой, зажмуриваясь и топя громкий стон в ладони, потому что если не закрыть рот — на такие громкие звуки мгновенно сбежится толпа сонных зевак. Когда Юнги на секунду представил, как за этим грешным действом кто-то наблюдает — тело содрогнулось раз. Затем он представил, насколько по-блядски выглядит то, что происходит, со стороны. И это было два.

На три Мин не смог повернуться и посмотреть, потому что там, за спиной, блядский Пак яростно вторгался в его зад своим языком, и от одной только мысли, как сейчас выглядит Чимин с этого ракурса — у Мина скручивались все органы. Его затрясло. Он зажмурился, разомкнув губы и не дыша. Оргазм, что морским узлом завязывался внизу живота, начал подниматься вверх, атрофируя ноги и руки. Юнги готов был взорваться громогласными петардами. Готов был раствориться в горячем воздухе лишь небольшой смутной дымкой. Готов рассыпаться, раскрошиться, как кубик сахара-рафинада. Чувствуя, как тело балансирует на этом обрыве, Юнги судорожно потянулся дрожащей рукой к пачке с салфетками, а та будто смотрела на него с тумбочки с некими насмешкой и глумлением. Тело начало трясти и по коже поползли вибрации, будто в массажном кресле, поэтому Мин дёрнулся, случайно задевая коробочку, которая полетела на пол. Чимин добивает его тем, что за бёдра тянет на себя, прорываясь языком гораздо глубже, чем секунду назад.

Уткнувшись в подушку и кончая с гортанным рыком, Юнги почти хнычет и крупно дрожит; обильная белая струя брызжет на простынь даже без прикосновений к члену. Тело принимает эти сладкие судороги, глаза закатываются под веки, зрачки пульсируют, кислорода в лёгких не хватает, а воздух настолько спёртый, что хочется вывернуться наизнанку и расстелиться вместо этой сраной простыни. Перед глазами всё мерцает, а сам Мин будто некоторые мгновенья парит в невесомости.

На телефоне, что лежит на прикроватной тумбочке, резко срабатывает будильник со стандартной мелодией. Одновременно с этим Чимин отстраняется с громким чпокающим звуком, а Юнги разъезжается, как старая сломанная стремянка, и наконец-то выдыхает. Животом соприкасается с тёплым пятном смазки и спермы. Разум ещё не совсем согласен вернуться на своё законное место, когда Пак тянется к телефону и отключает будильник.

— Ну вот, уложились. Прямо минута в минуту, — Юнги ощущает, нет, он знает, что Чимин улыбается, облизывая губы. — Теперь тебе действительно нужно подниматься.

Пак мягко чмокает ямочку на пояснице, а Юнги тем временем понимает, что сегодня опоздает везде, где только можно, потому что ему нужно сменить постельное. А ещё он испытал один из самых ярких оргазмов в своей жизни.