Я одержим твоим запястьем[Закончен]

— Я не знаю, с чего должен начать, потому что не могу собрать все мысли в кучу, — отчего-то тихо произносит Юнги, придвигаясь чуть ближе, так, чтобы их колени слегка соприкасались.

— Пожалуйста, хён… — Чимин почему-то даже не просит, а умоляет. И, несмотря на то, что он не произносит это вслух, Юнги понимает: Пак умоляет не делать ему больно.

— Просто послушай меня, Чимин-и, — на выдохе произносит старший, поднимая взгляд и глядя прямо в глаза светловолосого, игнорируя бешеное биение сердца и трясущиеся пальцы. — Я знаю, что причинил тебе много всего неприятного. И мне действительно жаль. Так жаль, что я не могу отмотать время назад, не могу ничего исправить.

В комнате воцарилась такая атмосфера, какая обычно появляется в зале кинотеатра, где крутят очень душераздирающий грустный фильм, после которого все зрители выходят заплаканные, но вместе с тем счастливые.

— Если бы я смог отмотать время назад, Юнги-хён, я бы сделал всё точно так же, — тихо произносит Пак, а глаза его начинают поблёскивать. — И если ты назовёшь меня сейчас сумасшедшим или даже мазохистом, то пусть будет так.

— Не назову, Чимин-и, — качает Мин головой и осторожно тянется к чужим — нет, уже не чужим, — рукам. — Я думал о многих вещах, пока пытался настроить себя на этот разговор, но сейчас у меня всё выбило из головы. Думаю, нужно попытаться.

— Нужно, — качает Чимин головой, глядя на то, как Юнги сплетает свои пальцы рук с его пальцами.

Они сидят так некоторое время. Мину кажется, что проходит, может, минуты две, но на деле он не знает, потому что слишком тяжело сейчас думать о таких глупостях, как время.

— Я просто так запутался, Чимин-и, — Мин нарушает тишину первый. — Слишком сильно, чтобы расценивать всё адекватно. Впервые меня покоробило, когда ты дотронулся до моих запястий, где-то весной две тысячи пятнадцатого. Это было в супермаркете, когда я сбежал, ты помнишь? — Юнги отрывает взгляд от сплетения их пальцев и смотрит в глаза удивлённого Пака.

— Когда ты бросил меня и проторчал почти час в уборной, а я заблудился в отделе с консервами? — Возмущается младший. — Конечно, помню.

— Да, и за это прости, — старший слегка усмехается, но через мгновение снова становится серьёзным. — С тех пор всё пошло под откос, весь мой Мир переворачивался с каждым разом, когда ты касался моих запястий, — случайно или намеренно. Мне стало настолько страшно от того, что я почувствовал то, что не должен был. Вместо того, чтобы разобраться в этом — я просто отдалился на максимальное расстояние и вёл себя по-свински по отношению к тебе. Это было так жестоко и несправедливо, потому что ты не заслужил такого. Кто угодно, только не ты, потому что ты — один из самых лучших людей, которых я знал и знаю. Я не жду, что ты поймёшь и простишь меня, ведь столько времени прошло. Правда, пойму, Чимин-и. Я просто хочу сказать тебе, что мне жаль. Да, я просто струсил. Струсил так сильно, как никогда в жизни не трусил. Мне не страшно подраться с кем-то. Не страшно засунуть пальцы в работающую мясорубку, если в ней что-то застряло. Мне не страшно высказывать своё мнение в самой грубой форме. Мне много чего не страшно сделать, но признать, что я влюбился в своего тонсена — оказалось самой страшной вещью, с которой я сталкивался в жизни.

Юнги говорит и смотрит на катышки домашней футболки задрожавшего Чимина, когда чувствует, как что-то горячее и мокрое скользит по его щеке, а потом зависает на подбородке.

— Мне так жаль, Чимин-и, что я причинил тебе такое количество боли, даже толком не осознавая этого. И я готов делать любые шаги для того, чтобы заслужить твоё прощение, потому что мне в разы страшнее становится от мысли, что я проебал тебя. В миллионы раз страшнее, Чимин-и, — Мин поднимает глаза, застеленные слезами, на младшего и смутно видит, что у того бегут целые ручьи по щекам. — Я не знаю, как это всё будет. Не знаю, нужно ли говорить об этом ребятам. Не знаю, как вообще к этому всему относиться, я всё ещё немного потерян. Но я уверен в одном: мне нужен, нет, жизненно необходим последний шанс от тебя. Пожалуйста, Чимин-и. Ты дашь мне его?

Чимин, захлёбываясь слезами, судорожно качает головой в знак согласия и подаётся вперёд, накрывая миновы губы своими и как-то обречённо целуя, будто в последний раз. Теперь удрученность отпустила Юнги. Так же, как и чувство вины, о котором он перестал думать, как только чиминовы губы коснулись его. Всегда ли так происходит, когда мы направляемся в сторону чего-то запретного — или, как некоторые это называют, греха? Да. Первый шаг, то есть само принятие, для Мина был мучителен до истощения — до крови, до боли, до потери сознания. Второй тоже раздирал душу, но уже это терпимо, потому что понималось и осознавалось, пусть и отрицалось. С третьим шагом всё лишь проносится над ним, как чёрная туча, потому что так неважно.

Младший, преодолевая дрожь в теле, давит на плечи Юнги, чтобы тот лёг, и отлынивает от губ, утыкаясь в шею и шмыгая. Мин, чувствуя, как спадает с его плеч эта непосильная ноша, обнимает Пака, поглаживая спину.

Так проходит ещё некоторое время.

Они просто лежат в тишине, обнимая друг друга и полностью переосмысливая своё существование. Да, правда. Всё вот так просто выглядит со стороны, а на деле вовсе нет. Юнги наконец понял, чего хочет. И что ему теперь с этим делать? Как же оказалось сложно быть жестоким, когда ты не такой. Как же сложно оказалось осознать свою вину. Как же сложно оказалось собраться, как следует, настроиться и дать самому себе однозначную установку, когда сам вызываешь у себя отвращение. Как же сложно было отнестись к своим чувствам настолько серьёзно, чтобы в одностороннем порядке принять решение, которое изменит не только собственную жизнь, но и жизнь Пак Чимина.

Как же это было сложно.

— Я не помню, когда в последний раз плакал, — вдруг осенило Юнги, и он случайно произнёс это вслух. Чимин засмеялся в его шею, щекоча дыханием кожу. — Нет, серьёзно.

— А знаешь, что меня теперь больше всего пугает? — Чимин приподнимается, опираясь локтями по обе стороны от головы Юнги, находясь непозволительно близко. Стоит просто вздрогнуть — и носы соприкоснутся. — Что в какой-нибудь прекрасный, просто замечательный день ты забудешь меня поцеловать, и я умру от нехватки тебя.

— Не говори таких глупостей, Чимин-и, — Мин морщится от смущения, закрывая глаза и качая головой.

Он не готов к таким вещам, они происходят слишком быстро.

— Просто обещай, что ты не совершишь их, — шепчет Пак, и старший чувствует, как он прожигает его лицо взглядом.

— Обещаю.

Юнги вспомнил, что они не убрали чипсы, которые рассыпали в зале некоторое время назад.