Я одержим твоим запястьем[Закончен]

За окном чернота медленно перетекала в утреннюю бледную синеву. В нежности этого наступающего утра Юнги видел лишь тошнотворное чувство собственной ущербности. Ему всегда казалось, что нет такой ночи или проблемы, которую не решил бы восход солнца на горизонте. Даже глубочайший кризис ему всегда на следующее утро виделся в другом, совершенно ином свете. Мину нравилось само намерение: возможность вставать каждое утро и начинать что угодно с самого нуля. Но сейчас он думал ровным счётом наоборот.

Сидя на краю кровати Чимина, он стянул с себя кофту, оставаясь в одной футболке, потому что становилось довольно жарко от волнения, которое загнанным в угол животным билось в груди. Ладони вспотели. Отложив свитер, Мин бесшумно выдыхает, прислушиваясь к звенящей тишине чужой комнаты. Лишь тихое посапывание младшего нарушало её, мягко касаясь ушей Юнги. Когда Пак отворачивается от стены и поворачивается к нему, затянутый в свои сны и шуршащий одеялом, которое запуталось в ногах, Мин видит у него в руках свою куртку, что отдал на крыльце пару часов назад. Руками Пак сжимает её, обнимая и прижимая к груди, как мягкую игрушку или подушку. И сердце Юнги горит. Горит, освещая весь мир, который он сейчас так невыносимо полюбил.

Он смотрит на младшего: опухшее от слёз лицо, растрёпанные волосы, тени от подрагивающих ресниц падают на мягкие гладкие щёки. Такие красивые, от природы пухлые губы покусаны и потресканы. Даже без дорогой профессиональной косметики на лице Чимин красив, этого Юнги никогда не мог отрицать. Иногда, когда стилисты и визажисты поработают на славу, то Чимин становится похож на статуэтку, слепленную руками профессионального скульптора.

В Паке есть изюминка. Для Мина красивый человек — это правильные черты лица, идеальные пропорции фигуры, нежная чистая кожа. Может быть без изюминки, без шарма, без особенности. Просто красивый, и всё. Всегда должна быть изюминка. А если она есть, то это уже милый и привлекательный. Единственный в своей очаровательной индивидуальности, совершенный этой своей гармоничностью в лице и теле, и непременно чтобы свет лился из глаз. Непременно — свет и непременно — тёплый. Это всё есть в Чимине. Он даже пахнет красотой. Почти незаметный, сладкий, пьяный аромат, кружащий голову. Запах страсти и невинности.

Юнги смотрит на руки, которыми младший впивается в его куртку. Эти ладони. Эти пальцы, которые когда-то были пухлыми, теперь стали такими тонкими и ещё более красивыми, а загорелая кожа аккуратно и бережно повторяет их потрясающий рельеф. И этот мизинец, над которым все так любят пошутить. Мин улыбается, потому что он — единственный из парней, кто не мерил свой мизинец с чиминовым. И сейчас, сидя в утренней синеве рядом со спящим Чимином, он жалеет именно о том, что всегда, когда тот просил его померить их мизинцы — Юнги посылал его. Они — его руки — по истине красивые и аккуратные, эти маленькие мягкие ладони, костяшки, суставы, ниточки вен, пробивающиеся и вздувающиеся сквозь кожу. Руки Чимина — настоящий шедевр, как и он сам.

О внешности и голосе младшего можно писать бестиарий в тысячу страниц. Если бы Юнги согласился искать в нём недостатки, он бы проиграл с вероятностью миллион процентов. А что на счёт всего остального? Мин вдруг задумался, задаваясь вопросом: а что он знает о Чимине? Они бок о бок уже несколько лет. Мин знает о том, что Чимин из Пусана. Что у него есть младший брат. Что его родители… А кто они? Чем Чимин увлекается? Какое мороженое любит? Как зовут его собаку? В следующую секунду Юнги стало настолько стыдно, что захотелось зажмуриться и закричать, ну и по башке себе врезать пару раз. А ведь Чимин рассказывал. Часто приходил в комнату Юнги, притаскивал ему кофе с печеньем, усаживался в кресло и болтал-болтал-болтал. Мин постоянно «угукал» в ответ, даже на вопросы, которые пропускал мимо ушей.

— У меня сегодня такое случилось. У тебя такое было?

— Я ходил. Ты был там?

— Я так люблю это дело. А ты?

— Мама говорила, что нет. А ты как думаешь?

— Я так скучаю по своей собаке. Как там твой Холли?

— А тебе это нравится?

«Угу».

Просто «угу». Это всё, что слышал Чимин в ответ. Юнги вдруг возненавидел себя настолько, что аж затошнило. Это — жестокость и несправедливость. Жестоко и несправедливо. Мин бы всё сделал и отдал, чтобы услышать все эти истории заново. Юнги даже готов открыть чиминов рот и воровать из него слова. Чтобы Чимин сел и болтал сутки напролёт, он бы и звука не упустил. Юнги чувствует некую амбивалентность. Сегодня, вот именно сейчас, когда он беспрерывно смотрит на Пака — начало чего-то другого внутри него самого. Что-то переменилось окончательно. И что с этим делать Юнги представления не имеет.

Старшему жаль. Ему действительно жаль, оттого рука сама тянется к мягкой чиминовой щеке и осторожно касается её пальцами. Тёплая. Юнги отчего-то улыбается уголком рта, словно он — двенадцатилетний ребёнок, которому дали погладить енота. Он перебирает пальцами кожу щеки младшего, и внутри нарастает такое странное чувство. Хочется кричать. Его сознание будто сужается.

— Юнги-хён? — Еле продрав ото сна глаза, хрипит Чимин и едва держит глаза приоткрытыми. Сильно щурится, кажется, что и вовсе по-прежнему спит, а имя это произносит во сне.

— Тс-с, — Юнги мягко накрывает ладонью его щеку. — Спи.

Чимин вновь расслабляется, прижимаясь второй щекой к подушке, и причмокивает губами. Старший усмехается бесшумно. Пак и не вспомнит на утро о том, что Юнги здесь был. Он решит, что ему это приснилось. А потом даже не взглянет на Мина, потому что тот оставил его, окончательно всё разбив, наплевав и выкинув. Так и должно быть, разве не так Юнги хотел всё это время? Вот, просил — получи и распишись.

Медленно склонившись над лицом младшего, Юнги оставляет невесомое касание холодными губами на тёплом лбу. Сердце мягко трепещет внутри, когда запах Чимина пробивается глубже, доставая до самого мозга.

Чимин не будет знать, что он был здесь этим утром. Но Юнги-то будет.