Я одержим твоим запястьем[Закончен]

- Ты чего такой опухший? - Чонгук обеспокоенно взглянул на Чимина, усаживаясь на диван в позу лотоса и устало разминая шею. - Спал весь день?

- Я? - Пак оторвал взгляд от игры в своём планшете, поднимая глаза и действительно ощущая под ними тяжесть в виде мешков. - А... Да. Спал.

- Вот несправедливость, - буркнул с недовольством младший, выуживая из кармана домашних штанов телефон. - Нам расписание забили подчистую, а ты задницу пролёживаешь весь день. Но выглядишь всё равно болезненно. Ты в порядке?

Несправедливость?

Да, наверное. Это - несправедливость. Чимину тяжело примириться с несправедливостью и бессмысленностью выпавших на его долю страданий. Нет, конечно, Пак сильный и может очень многое вынести, может вынести тяжесть, которая ему самому со стороны показалась бы непереносимой. Но труднее всего вынести бессмысленные страдания. Практически все люди в этой Вселенной считают свои страдания несправедливыми, не понимают, почему именно на их долю выпадают невыносимая боль, неудачи, измены, почему им приходится страдать больше, чем людям, которые не лучше их, а даже намного хуже. И Пак - один из таких людей, которые не могут смириться. За что ему это? Чем он заслужил? Что он сделал не так? Несправедливость поедает его уже несколько дней, оттого он просто плачет.

Практически бесшумно плачет ночью, отвернувшись к стене и с силой сжимая подушку, чтобы слушающий в наушниках музыку Хосок-хён не заметил его шмыганья. Потому что это растравление болью внутри невыносимо. Под диафрагмой давит, когда он видит беззаботное миново лицо каждый божий день. Зубы сжимает и давится собственной слюной, задыхаясь от выворачивающих всё нутро слёз и соплей, которые вообще чёрт знает откуда внутри и из чего сделаны. Плачет, стоя под душем, когда холодные струи обволакивают горячее покрасневшее лицо, потому что чувства внутри Чимина каждый протекающий день охвачены тем паническим ужасом, который сопутствует несущим гибель стихийным бедствиям, катаклизмам и апокалипсисам.

Когда он видит улыбающегося за ужином Юнги - внутри что-то останавливается и обрывается, ему одновременно страшно и больно. У Пака такие чувства появляются всегда, когда рушится установленный порядок вещей. Когда, кажется, внутри и снаружи безопасности вообще больше не существует. Когда всё, что охранялось его принципами и им самим, отдано на произвол бессмысленной, жестокой и тупой влюблённости в своего хёна. Да, за эти короткие мгновенья, что он стоял перед дверью его студии и ощущал тупую боль в области груди - он понял, что влюблён. Острое осознание того, что даже как раньше отношений между ними уже не будет, окончательно запинало Пака в углу его собственного измученного мирка. Он сам во всём виноват. Он сам всё испортил, чёрт знает зачем влюбившись.

Землетрясение, погребающее целое население под рухнувшими домами. Вышедшая из берегов река, уносящая трупы людей, животных и вырванные из крыш балки. Атомная война со взрывами или глобальное потепление. Столкнувшееся с Землёй Солнце и всё прочее-прочее. Вот, на что это было похоже. Можно называть как угодно, но факт остаётся фактом - Чимин влюблён, и пока, кроме страданий, невыносимой боли и бессонных ночей ему это ничего не дало.

Что там спросил Чонгук? В порядке ли он?

- Да, я в порядке, - Пак дружелюбно улыбается, следом сетует аллергией на опухшее лицо и быстренько убегает в свою комнату, чтобы, прикусив до боли губу, в очередной раз выплакать свои мысли.

Как ежедневный ритуал. Как чашка кофе с утра. Как пробежка для спортсмена. Как сигарета для заядлого курильщика. А сила привычки, как известно, одна из самых тяжёлых болезней. Но ведь человек ко всему привыкает? Чимин решил, что просто переждёт это. Пережуёт и выплюнет, как невкусную конфету. И правда. Через неделю стало легче. Он плакал не три раза в день, а один. Он смотрел на Юнги, пока тот позировал на камеру в шикарной атласной свободной рубашке, и чувствовал лишь то, что хочет врезать ему по зубам, а может и по носу пару раз. Когда мозги перестала отуплять боль - на смену пришла злость. Словно третий или четвёртый круг ада, следующий этап, который нужно пройти, чтобы освободиться. Злость и ненависть наполняли Чимина, как вода отпечаток ботинка на тающем снегу, и были такими же мутными.

Чимин понимал, что медленно, но верно начинал ненавидеть Мин Юнги. Хотелось расквасить его довольную рожу, когда он обращался к Паку, будто это в порядке вещей.

- Передай воду, - обратился к нему Юнги во время перерыва, сидя через Тэхёна на одном из интервью.

- Сам возьми, - буркнул Чимин, отворачиваясь и продолжая болтать с Джин-хёном.

Мин проигнорировал грубость младшего, попросив об одолжении кого-то другого.

Через две недели стало ещё проще. Чимин решил, что пора начать игнорировать старшего. Не так заметно для окружающих, чтобы не было вопросов у ребят, он не хотел никого посвящать в то, что произошло. Просто тихонько игнорировать. Пак хотел разобраться с этим беспорядком сам, потому что заварил эту кашу тоже сам. Решил, что лучше взять ответственность на себя, потому что сраный Мин Юнги совсем не собирался быть ответственным хотя бы на долю секунды. Чимин не знал, единственный ли он знает о его отношениях с девушкой, и, на самом деле, вовсе не горел желанием знать. Надо будет - расскажет, потому что за второй неделей прошла третья, и с каждым днём вся боль рассыпалась, рушилась и оседала песком на макушку. А песок можно легко стряхнуть.

Чимин, сидя за столом и поедая фруктовый салат, с гордостью про себя отметил, что не плакал уже почти шесть дней. И это казалось таким невероятно великим достижением, что хотелось прыгать на месте и ликовать от радости, будто девчонка-подросток, которой на День Рождения подарили дорогой телефон.

- Чимин-и, - в дверном проёме, ведущем на кухню, появился Намджун-хён. - Через пять минут собираемся в зале.

- Зачем? - Чимин облизал сладкую ложку.

- Юнги зачем-то собирает нас, - с толикой напряжения в голосе ответил старший, следом пропадая в глубине другого помещения.

У Чимина внутри что-то лопнуло. Какой-то шарик, наполненный углекислым газом и страхом. Он, поднявшись из-за стола так, что ножки стула неприятно скрипнули о пол, убрал чашку с недоеденным салатом в холодильник, выпил немного воды из графина и с опаской посеменил в зал.

Хосок-хён и Джин-хён сидели на диване, уставившись в телефоны. Чонгук лежал на коленях Тэхёна, который сидел на паласе с очень приятным на ощупь толстым белым ворсом и разглядывал свои ногти. Намджун, сидя в одном из кресел, подставил под подбородок руку, опираясь локтем на подлокотник, и о чём-то непрерывно думал, сведя брови на переносице. Чимин, поняв, что на него никакого внимания не обращают, осторожно обошёл ноги Чонгука и присел в самый угол дивана рядом с Хоби-хёном, складывая ноги в позу лотоса, как часто это делал.

- Что происходит? - Отчего-то тихо спросил Чимин, косясь на какую-то стратегию в телефоне старшего.

- Не знаю, - пожал плечами Хоби, не отрывая взгляда от экрана. - Юнги отправил сообщение в общий чат. Ты не видел?

- Неа, - ответил Пак, доставая из домашних шортов свой телефон.

Когда Чимин уже хотел снять блокировку, в комнату вошёл Юнги, попутно стягивая с себя кожаную куртку.

- Простите, опоздал, - негромко проговорил старший, бросая куртку на подлокотник свободного кресла.

- Какие любезности, - вдруг отложил телефон Хосок-хён, поднимая глаза на Мина. - Сделай так, чтобы я не зря отложил разговор с родителями в скайпе на попозже. Удивляй.

- Не зря, - сразу ответил Юнги, видимо, решив не церемониться и не начинать из далека, а сразу выложить все карты на стол. - Я собрал вас, чтобы кое в чём признаться.

Все ребята отложили свои дела, сосредотачивая всё внимание на старшем, который выглядел довольно напряжённо. Джун, кажется, нахмурился ещё сильнее, нутром предчувствуя катастрофу, как это делают домашние животные.

У Чимина будто разом отмерли все клетки мозга. Он уставился в пол, не в силах поднять глаза, и понял, что удушенные за прошедший месяц эмоции вдруг резко ворвались обратно и надавили на его голову с удвоенной, нет, утроенной силой. Пак понял, что через минуту может перестать дышать и отключиться. До определённого момента мы все безразличны к некоторым вещам. Но лишь до определённого. И лишь к некоторым.

Неужели, хён собирается...

- В общем, - Юнги опустился в свободное кресло, поставив локти на колени и от накатившего волнения потерев ладони друг об друга. - Я должен вам признаться, что нарушил условие контракта.

В зале повисла тишина, которую нарушал лишь звук тикающих на стене часов. Чимин почувствовал, что его пальцы трясутся.

- Та-а-ак, - протянул одновременно угрожающе и совсем чуть-чуть боязливо Намджун, принимая позу, подобную Юнги. - Может, ты выразишься поподробнее?

- Я... - Мин открыл рот, но, видимо, не до конца сформулировал предложение, оттого просто немного завис. Но никто не посмел пошутить или подколоть его, даже Хосок. Чтобы Хосок упустил возможность кого-то подъебать? Скорее ад замёрзнет. Но атмосфера начала давить сильнее, потому что Хоби всё молчал, уставившись на Юнги. - В общем... У меня появилась девушка.

Весь кислород вокруг головы Чимина разом будто выжгли. В глотке встал ком, не дающий сглотнуть вязкую слюну. Отдалённо, Пак слышал, как все ребята синхронно ахнули. Как Хоби выдал что-то типа «пиздец», а Намджун «бля-я-ять, Юнги».

- Я говорю вам это не для того, чтобы вы говорили мне, какой я долбаёб. Я это и так знаю, - с виной в голосе проговорил Юнги, пряча от ребят глаза. - Мне нужна помощь от вас в виде поддержки.

- Ты совсем с дуба рухнул, Мин? - Взревел Намджун, накрывая лицо ладонями и потирая его, едва удерживаясь, чтобы не заскулить от безысходности и тупости друга. - Ты хоть понимаешь, какие будут последствия от этого? Ты подставляешь под удар нас всех, всю нашу «могучую кучку», ты, блять, осознаёшь это вообще своей головой?

- Осознаю, Джун! Осознаю я, блять, всё прекрасно. Мне не семнадцать лет, у меня в жопе гормоны не колятся. Учить меня уму разуму здесь не надо. Я, по-твоему, совсем тупой?

- Знаешь, я начинаю в этом убеждаться всё сильнее и сильнее. Уж от кого-кого, а от тебя я такой ебанутости не ожидал. Ну и подложил же ты нам знатную свинью...

- Блять, Намджун, серьёзно? Я рассказываю вам это не для того, чтобы слушать нотации, как какая-то пятнадцатилетка. Просто дайте мне немного времени, я всё улажу, обещаю. Никто ни о чём не узнает, группа не пострадает. Мне нужны сейчас друзья, а не родители.

Спор продолжался, кажется, ещё две или десять минут. Чимин не знал. Он не чувствовал времени, лишь опустошение внутри. Его продувало будто насквозь. В это мгновенье в Чимине выгорело что-то главное. Нет у него сил, нет у него слов, нет желаний. Он весь сделался каким-то пустым внутри, трухлявым, словно столетний пень срубленной сакуры. Всё в нём выели чувства, которые усердно глушились временем.

Пак посмотрел в бок и увидел Тэхёна, который смотрел на него, сидя на полу и тоже не слушая бессмысленные пререкания, в которые сейчас влились Хосок и Джин. Чимин увидел в глазах друга боль, которую тот разделял с ним. Но больше там было жалости. Ким смотрел с нескончаемой жалостью на своего друга, совсем не зная, чем можно помочь. Каким клеем можно склеить разбившееся у него на глазах чиминово сердце. Пак признаёт, что, несмотря на прошедшее время и избавление от боли, он не переставал питать надежду. Надежду на то, что в один день Юнги подойдёт, крепко обнимет и попросит за всё прощения. Что уж теперь греха таить: Чимин не просто пригрел эту надежду на груди, как змею, а впустил её глубоко в себя. Если бы её не было - Пак не сидел бы сейчас на этом диване, а лежал в комнате с мягкими стенами, одетый в рубашку, подаренную ему санитарами.

Да пусть лучше смирительная рубашка и уколы аминазина, чем вот это вот всё.

Вокруг был какой-то шум, голоса и прочее, а у Чимина лишь сдвиг по фазе. Он не мог пошевелиться, а когда с силой попытался вдохнуть, то почувствовал, как по глотке вверх начал подниматься фруктовый салат и печенье, которое он ел до него. Пак закрыл рот ладонью, понимая, что его тошнит. Первым на это обратил внимание Тэхён-а, чуть приподнявшись.

- Ты в порядке? - Ким обеспокоенно взглянул на побледневшее лицо Чимина.

Затем внимание обратили и все остальные. В это время Пак уже подлетел с дивана, спотыкаясь о собственную ногу и чуть ли не падая на Чонгука. Но, чёрт знает какими силами удержав равновесие, Чимин сильнее придавливает ладонью рот и на всех парах мчится в ванную. Секунды хватает, чтобы захлопнуть дверь, открыть крышку унитаза и рухнуть на колени.

Чимина тошнит долго и мучительно. Желудок извергает из себя всё, что Пак съел за вчера и сегодня. А если учитывать стрессовое состояние и плохое настроение, то можно понять, что съел он не мало. В уголках глаз скапливаются слёзы от жутко неприятного острого ощущения в глотке. Когда Паку уже кажется, что сейчас он будет блевать желчью - желудок успокаивается и даёт телу лёгкое расслабление. Чимин оседает на пол рядом с унитазом, сплёвывая и нажимая на слив воды. Стирает с подбородка ниточку слюны и сидит так ещё какое-то время, пытаясь понять, всё ли это на сегодня. Какие ещё его ждут сюрпризы этим днём? Ведь один пизже другого.

В дверь легко стучат, Чимин сразу сетует на то, что это Тэхён, но голос совсем не его.

- Чимин-и? - Юнги, видимо, прислушивается к дыханию за дверью, которое непроизвольно участилось. - Ты в порядке?

- Уйди, - бурчит Чимин, буквально подползая к раковине и споласкивая опухшее лицо. За дверью тишина, но никто никуда не уходит. Юнги зачем-то стучит ещё раз.

- Открой дверь, - требовательным голосом произносит старший, словно Пак ему что-то должен.

- Отъебись от меня, - громко произносит Чимин, в ответ получая гробовую тишину.

Наклоняется к раковине и полощет свой рот, высмаркивается. Затем жуёт пасту, трёт опухшие глаза, ещё раз полощет лицо, подумывая о том, что утопился бы под этой струёй, если бы только мог. Он прекрасно знает, что Юнги стоит за дверью и ждёт его.

Вопрос: зачем? Ответ: хуй знает.

Разговаривать сейчас с Мин Юнги - это самое последнее, чего хочет Чимин. А самое первое - чашка обжигающего крепкого чая с щепоткой корицы. И долгий десятичасовой сон. Мешает только одно - костлявое бледное тельце, что стоит у двери в ожидании.

- Что с тобой? - Юнги спрашивает сразу, как только Чимин открывает дверь.

- Ничего. Дай мне пройти, - младший опускает глаза, чувствуя, что рукава серой кофты намокли.

- Почему ты так себя ведёшь? - Вдруг спрашивает старший, опуская руки в карманы драных джинсов и внимательно глядя на Чимина. - Я думал, что мы всё давно выяснили.

- Выяснили? - Пак поднимает глаза, ядовито вглядываясь прямо в лицо Мина. - Правда?

- Спасибо, что никому не рассказал, - произносит вдруг Юнги, на этот раз пряча глаза и глядя на босые ноги младшего. - Я боялся, что ты растреплешь.

- Мне плевать на тебя, Юнги-хён, - вдруг произносит Чимин, и кровь стынет в жилах, потому что он наконец-то готов сказать это, глядя в чужие глаза. Он может. - Ты борешься. Не со мной, а с собой. Ты тратишь свои силы и энергию. И тебя, как кислота, разъедает правда, ненависть и злость на самого себя. Ты ищешь виновника. Ты обвиняешь меня в том, что чувствуешь не то, что должен.

- Замолчи.

- Нет, Юнги, я не замолчу, - шипит Чимин, приближаясь к старшему впритык, так, что при вдохе слегка соприкасается грудью. - Даже ребята могут сейчас испытывать что-то тяжелее, услышав от тебя такую новость, но они тебя не волнуют, правда же? Тебя волную только я, потому что ты придумал много глупых причин меня ненавидеть. И это замкнутый круг, из которого невозможно вырваться, Юнги-хён.

В ответ не следует ничего. Только дыхание у Юнги сбивается. Он прячет глаза, тогда как Чимин непрерывно ищет зрительного контакта. Он хочет взглянуть ему в глаза и сказать, как сильно ненавидит.

- И знаешь что? Варись в этом дерьме сам, больше не втягивай меня. Я сыт этим по самое горло. Чуть не захлебнулся даже, когда думал, что ты не такой мудак, каким кажешься, и ждал от тебя хотя бы слова, - Чимин смотрит прямо в глаза и радуется тому, что получает несравнимое удовольствие от собственных слов. Ему так хорошо не было уже несколько недель.

Когда сказанные слова бьются сокращающимися импульсами в глазах Юнги, Чимин медленно обходит его, чтобы отправиться в комнату и переодеться. Мокрая ткань неприятно липнет к коже. Ожидаемо Мин берёт его за руку, останавливая, и не поворачивается. Они стоят спиной друг к другу, Чимин чувствует прикосновение пальцев Юнги на своём запястье.

- Прости меня, - тихо произносит старший, опуская голову. - Я не должен был...

- Нет, - качает головой Чимин, высвобождая руку из цепкой хватки. - Не трогай мои запястья, Юнги-хён.

Чимин возвращается в зал, сообщая обеспокоенным ребятам, что он в порядке, просто съел что-то не то. А потом уходит в свою комнату, скатывается спиной по запертой двери и плачет.