Я одержим твоим запястьем[Закончен]

— Чимин-и, отнеси это Юнги, пожалуйста, я дико опаздываю, — впопыхах напяливая на себя куртку, Намджун влетел на кухню в одном ботинке и чуть ли не сбил с ног Хоби-хёна. — Немного не рассчитал время.

— Как и всегда, — усмехнулся тот, уплетая из большой чашки в руках только что вымытый виноград. — Тебе надо научиться распоряжаться своим временем правильно, в твои-то годы уже пора.

— О, заткнись, — поморщился Джун-хён, стреляя взглядом в сторону Хосока, что пожимал плечами. — Чимин, отнесёшь?

Пак, сидя за столом и мало что вообще понимая, держал ложку с пудингом в воздухе около рта, совсем не осознавая, что от него хотят эти люди. Помедлив ещё с пару секунд, младший увидел флешку, которой Джун ещё несколько раз повертел перед его лицом и, взглянув на наручные часы, изрёк какую-то вереницу из матерно-бранных слов. Ещё через секунду и вовсе исчез из поля зрения, будто секундный порыв ветра или мелькнувшая на небе молния.

— Что, сбой системы? — Засмеялся Хоби, плюхаясь за стол напротив и обнимая большую чашку, словно Святой Грааль.

— Куда это он так торопится? — Наконец оклемавшись, Чимин отправил в рот ложку с пудингом, наслаждаясь приятным шоколадным вкусом.

— На аудиенцию к начальству, вроде как, — Хосок-хён в очередной раз пожал плечами, набивая рот зелёными виноградинами. — Юнги, если что, в студии. Не забудь занести.

— Эм-н, — Пак бросил взгляд на зелёную флеш-карту, что лежала рядом с его рукой. — Ладно.

Нет, он не хочет.

Не хочет видеть Юнги-хёна. Вообще. Никогда. Особенно после того, как позорно вчера сбежал после их разговора у бассейна, буркнув что-то типа «ладно» или «хорошо». Он смутно помнит, что вообще происходило потом. Пак бродил по отелю или лёг спать. Всё, как в тумане. А когда на утро нужно было возвращаться домой — Чимин долго не мог соскрести себя с простыни и собраться, как физически, так и морально. С Юнги даже взглядами не хотелось пересекаться. Зачем Чимин добивался правды? Зачем он настаивал на ней? Он бы всё сейчас отдал, чтобы выжечь из мозгов услышанные слова. Чтобы поджарить свою память, как на гриле, а пепел развеять над рекой из отчаяния и досады.

Потому что у меня есть девушка, которая мне нравится.

Кто она? Почему он всё скрывает? Зачем тогда всё это? Как это случилось? Много-много-много вопросов, нескончаемый поток, затопивший мозги Чимина под самую палубу.

— Не хочешь фильм какой-нибудь глянуть? — Предложил старший, выуживая Пака из прострации. — Только не боевик.

— А? Что? — Чимин проморгался, когда понял, что снова держит ложку у рта уже минут пять.

— Чего это с тобой? С утра какой-то мутный, — прищуривается Хосок-хён, внимательно вглядываясь в лицо Чимина своим подозрительным взглядом. — У тебя что-то случилось?

— Не, всё хорошо, — поднялся Пак на ноги, хватая решительно флешку. — Да, давай посмотрим. Иди, я отнесу флешку и приду.

Получив в ответ положительное качание головой, Чимин отправил полупустой пудинг в мусорный бак, собираясь на очередную попятную.
***

Он просто отдаст флешку и уйдёт. Всё легко, как дважды два. Но ладонь, в которой Чимин её сжимает, почему-то предательски потеет, когда дверь студии Юнги всё ближе и ближе. Нет, всё просто и легко. Младший сглатывает. И когда рука уже поднимается над дверью, Чимин слышит за ней посторонние звуки и останавливает кулак буквально в пяти сантиметрах.

Какая-то возня и звук падающих со стола предметов заставляет Пака насторожиться, прислушиваясь сильнее. Он напрягает свой отборный слух, немного прислоняясь к двери.

— Я же соскучился, — хриплый голос Юнги.

— Мин, перестань. Я здесь не для этого, — женский голос.

Чимин резко отстраняется от двери, округляя глаза. Сердце в груди отрывается от сосудов и скатывается по рёбрам, как по стиральной доске, на самое дно. Вываливается на пол. Катится и ударяется прямо о дверь Юнги. Кожу окутывает горячая, неприятная волна, а ноги немеют. Хочется сложиться пополам, словно старая поломанная раскладушка.

Он не врал.

— М-м, чёрт. Ты запер дверь? — Голос девушки знаком Чимину и, если бы он мог сейчас хоть на долю секунды здраво соображать или вообще думать — он бы, скорее всего, даже вспомнил.

— Да, сейчас, — минов голос хриплый, можно назвать простуженным. Или возбуждённым. Зависит от воображения представителя.

Чимин стоит, словно вросший в пол куст, и пытается понять, что он чувствует. А это сложнее всего. Как назвать то, когда кожу будто кипятком поливают? Будто из пола тянутся руки отвратительных изуродованных монстров, пытаясь утянуть тебя на дно за ноги? Когда кожу простреливает дрожью, от которой неприятно и хочется почесать свои внутренности? Когда сводит зубы, а мозг прошивает острой иглой со вдетой в неё красной нитью? Когда органы внутри скручиваются, словно канат?

Это называется болью. Чимин испытывает именно её.

«Боль — это крайне важный жизненный опыт». В голове всплывает голос Намджуна, когда он случайно запускает в затылок Чимина теннисным мячом.

«Боль — это крайне важный жизненный опыт». Намджун случайно ударяет Чимина в бок острым локтем, когда они выходят из машины в толпу из папарацци и суматохи.

«Боль — это крайне важный жизненный опыт». Джун-хён смеётся, глядя на то, как Пак загибается, когда ударяется мизинцем об угол тумбочки.

Как ни крути, но Чимин именно в это мгновенье не верит в то, что другим может быть хуже, чем сейчас ему. Анализируя происходящее за эти крупицы времени, он пришёл к выводу, что его существование сводится к серии импульсов боли. Пак феерично и стремительно понял, что страдает, и никакого оправдания и смысла у этого страдания — теперь, после того, как всё стало ясно, как день, и потеряло всякий смысл, — нет.

Ему больно. И этого не изменить.

Дверь перед ним приоткрывается, потому что Юнги замечает силуэт за мутным стеклом. Чимин поднимает глаза, которые почему-то застилают непрошеные слёзы, которые совсем не к месту и вообще откуда, блять? Взгляды двоих пересекаются и…

ничего.

Не происходит ровным счётом ничего. Мин от чего-то улыбается краем опухших красных губ. Чимин смотрит на него: растрёпанный, с распахнутой клетчатой рубашкой, красными щеками, расстёгнутым на джинсах ремнём и неприкрытой довольной ухмылкой на лице. Как острым лезвием по всему нутру Пака. Блядская слезинка, что затерялась на краю глаза, срывается и катится по щеке, будто вопя о том, что ей одиноко и нужны друзья. И Чимин обязательно наплачет целую компанию из ей подобных, когда останется один в своей комнате и разрешит себе разбиться.

А сейчас он неровно выдыхает, прячет глаза, глядя по сторонам, шмыгает носом, стирает с щеки эту предательницу-беглянку рукавом свитера и просто протягивает флешку. Мир вокруг сдвигается с этой мёртвой точки и продолжает вертеться, как и раньше. И, наверное, не столь важно, но на заднем плане он замечает маячившие ярко-бирюзовые волосы. 

Это уже так не важно и не нужно.

— Спасибо, — кидает Юнги, поспешно беря флешку с другого конца так, чтобы тактильного соприкосновения не было.

Оно и хорошо. Оно и ладно. Дверь перед Чимином закрывается, а он будто проваливается в пол солдатиком. Не в его правилах сдаваться, но, похоже, пришло время… Порой приходится принимать решения сквозь боль, чувствовать себя разбитыми и опустошенными, и поступать не так, как хочешь, а как нужно.

Потому что боль — это крайне важный жизненный опыт.