Глава 50. То, что не отпускает
Они что-то говорят.
Вопросы. Голоса. Шаги. Шуршание.
Но в голове только одно.
Одно имя.
Я будто бреду сквозь густой туман. Слова людей долетают с опозданием, как эхо. Я вижу их губы, но смысл собирается медленно, с трудом.
Вика. Вика.
Имя бьётся в висках.
— …какая Вика? — наконец пробивается чей-то голос.
Я моргаю. Смотрю в пустоту перед собой.
— Вика… — повторяю я, будто пробую слово на вкус. — Подруга детства.
Тишина становится внимательной.
— Ты за ней скучаешь? — тихо спрашивает Адель.
Я киваю.
— Да. Она меня спасла в двенадцать… когда я тонула.
Кто-то рядом резко выдыхает. Я не смотрю кто. Я снова там. Снова вода. Снова её рука, вцепившаяся в мою.
Адель пытается улыбнуться, голос мягкий, осторожный:
— Может, если ты всё-таки попадёшь в свой мир, то встретишься с ней.
Я качаю головой.
— Не смогу… даже если попаду туда.
— Почему?
Я закрываю глаза.
Слова режут горло.
— Она умерла… когда нам было пятнадцать.
И вот тут мир начинает трещать.
Я чувствую, как истерика поднимается где-то из живота, как волна. Горло сжимается. Грудь сводит. Если я сейчас вдохну глубже — я закричу. Разорвусь. Рассыплюсь на куски прямо посреди гостиной.
Я стискиваю зубы.
Дыши.
Не здесь.
Не сейчас.
Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают точки. Ногти впиваются в ладони. Боль помогает держаться. Маленькая якорная точка в реальности.
Только не истерика. Только не при них.
Я слышу, как кто-то тихо ругается. Как двигается мебель. Как Адель говорит: “аккуратно”. Всё будто под водой.
И вдруг меня поднимают.
Резко, но бережно.
Я открываю глаза — Рома. Его руки под моей спиной и коленями. Он не спрашивает. Не шутит. Не смотрит на остальных. Просто несёт.
Я не сопротивляюсь.
Лестница. Шаги. Дверь.
Комната.
Он кладёт меня на кровать, осторожно, будто я стеклянная.
И вот тут я ломаюсь.
Не красиво. Не тихо.
Я зарыдаю так, как не рыдала годами.
Судорожно. Громко. С хрипом. С тем самым уродливым плачем, который рвёт изнутри и не спрашивает разрешения.
Я закрываю лицо руками, но это ничего не меняет. Слёзы всё равно текут. Воздуха не хватает. Кажется, я снова тону — только уже в себе.
Матрас прогибается.
Он ложится рядом.
Без слов притягивает меня к себе.
И я вцепляюсь в него так, будто он последний человек на земле. Пальцы хватаются за ткань его футболки. Я утыкаюсь лицом ему в грудь и плачу туда, не сдерживаясь.
Он ничего не говорит.
Просто держит.
Рука на моей спине.
Медленные, ровные движения. Вверх-вниз. Вверх-вниз.
Как будто он выравнивает мой ритм дыхания своим.
Я не знаю, сколько это длится.
Минуты.
Часы.
В какой-то момент плач превращается в тихие всхлипы. Потом в редкие, судорожные вдохи. Тело тяжелеет. Опустошается.
Я лежу, прижатая к нему, и чувствую, как внутри остаётся только усталость.
Глухая. Тёплая.
— Прости… — шепчу я охрипшим голосом.
Он чуть отстраняется, чтобы посмотреть на меня.
— За что?
— За… всё это.
Я неопределённо машу рукой, имея в виду слёзы, крики, слабость, память, весь этот хаос.
Он хмурится.
— Ты издеваешься?
Я моргаю.
— Ты пережила херню, — говорит он тихо. — И думаешь, что должна извиняться за то, что тебе больно?
Я не нахожу ответа.
Потому что всю жизнь думала — да.
Он снова прижимает меня к себе, уже мягче.
— Плачь сколько надо, — говорит он. — Я никуда не денусь.
И впервые за долгое время я ему верю.
Я закрываю глаза.
Слёзы ещё текут, но уже тихо.
И в этой тишине, в его руках, боль не исчезает.
Но перестаёт быть бесконечной.
***
мой последний закат был прекрасен, солнце ведь светит не всем.
я не умираю несчастным, я не о чем не жалел.