Глава 32. Похмелье и верёвки
— Ты что, совсем дура?
Рома говорит это тихо, но в голосе сталь. Он делает шаг ко мне.
А дальше — темнота.
Не красивая. Не кинематографичная.
Просто обрыв. Как будто файл повредился.
Помню урывками.
Руки.
Чьи-то голоса.
Холодный воздух.
Кто-то говорит моё имя.
Бутылка падает и катится по полу.
Меня поднимают.
Потом ничего.
Просыпаюсь медленно.
Открываю глаза на миллиметр. Белый потолок.
Незнакомый.
— Живая… уже хорошо… — шепчу себе.
Голос хриплый. Горло сухое. В голове будто кто-то бил кувалдой всю ночь.
Поворачиваю голову.
Комната не моя.
Секунда уходит на осознание.
Вторая — на тревогу.
— Проснулась наконец.
Я снова поворачиваю голову.
Рома сидит на стуле у стены. Локти на коленях. Смотрит прямо на меня.
— Съебись с комнаты, — тихо говорю я.
— Это вообще-то моя комната.
Пауза.
— А… тогда какого хуя я здесь?
Он медленно выдыхает.
— Я вижу, ты ничего не помнишь?
— Неа.
Пытаюсь убрать волосы с лица — и понимаю, что руки не двигаются.
Хмурюсь.
Приподнимаю голову.
Связаны.
Я пару секунд просто смотрю на верёвки, будто мозг не хочет принимать информацию.
— Какого хуя у меня руки связаны? Ролевые игры раньше срока начались?
И начинаю ржать.
Смех хриплый, пьяный, немного истеричный.
Рома даже бровью не ведёт.
— Можно и так сказать.
Я резко перестаю смеяться.
— Развяжи.
— Нет.
— Схуяли.
Он наклоняется ближе.
— Чтобы ты опять не пыталась себя убить.
Мир на секунду зависает.
— Что…
Дверь открывается.
Я дёргаю головой.
Олег и Адель.
И я выдыхаю, когда вижу Адель. Реально выдыхаю, будто до этого держала воздух.
Олег смотрит на сцену, потом на мои руки, потом на Рому.
И выдаёт:
— О, что, ролевые игры раньше срока начались?
Адель моментально бьёт его по спине.
— Заткнись.
Я начинаю ржать снова.
— Сука… это мой сын. Это мой мальчик.
Они зависают.
Не понимают.
Рома устало проводит рукой по лицу.
— Она когда проснулась, сказала то же самое, что ты сейчас.
Олег смотрит на меня.
— Я тебе не сын.
— Конечно сын, — киваю я. — Ты же часть моего характера. Всё логично.
— Она ещё бухая? — спрашивает он у Ромы.
— Нет, — отвечает тот. — Это она трезвая.
— Пиздец.
Адель подходит ближе к кровати. Садится на край. Осторожно касается моего плеча.
— Ты нас напугала.
Я смотрю на неё.
И впервые за всё время не знаю, что сказать.
— Я… что сделала?
Они переглядываются.
Рома отвечает:
— Ты пыталась допиться до отключки. Потом сказала, что если исчезнешь — всё закончится правильно.
Я морщу лоб.
— Красиво звучит.
— Не смешно, — резко говорит он.
И в комнате становится тихо.
Я смотрю на верёвки.
Потом на них.
— Я не пыталась умереть.
— Ты пыталась исчезнуть, — говорит Рома. — Разницы почти нет.
Я молчу.
Потому что он прав.
И меня это бесит.
— Развяжи, — говорю снова, тише.
— Нет.
— Я никуда не денусь.
— Врёшь.
— Я автор, я не вру в диалогах.
— Ты врёшь даже в мыслях.
Мы смотрим друг на друга.
Долго.
Напряжение висит в воздухе густое, липкое.
Адель тихо говорит:
— Мы можем хотя бы ослабить верёвки.
Рома не отводит от меня взгляд.
— Если она пообещает не творить хуйню.
Я фыркаю.
— Я никогда не обещаю того, что не уверена, что выполню.
— Тогда нет.
— Ты заебал.
— Живи с этим.
Мы продолжаем смотреть друг на друга.
И в этом взгляде больше разговора, чем во всех словах за эти дни.
Он боится.
Я злюсь.
Он держит.
Я хочу вырваться.
И где-то под этим всем — странное понимание.
Он единственный, кто реально меня остановил.
Не угрозами.
Не силой. Ну почти.
А тем, что не отпустил.
Я откидываюсь на подушку.
— Ладно, — выдыхаю. — Сиди. Сторожи. Охраняй. Делай что хочешь.
— Я и делаю.
— Надзиратель хуев.
— Живая надзирательская проблема.
Я усмехаюсь.
Адель тихо смеётся.
Олег качает головой.
— Вы оба ненормальные.
— Это потому что мы главные персонажи, — говорю я.
Рома смотрит на меня.
И впервые за утро — улыбается.
Очень слабо. Почти незаметно.
Но я вижу.
***
это мой сын, это мой мальчик.
(пидар)