Тяжесть короны.
Я лежала, уставившись в ледяной потолок, который в темноте казался бесконечно глубоким колодцем. Вокруг меня слышалось мерное, спокойное дыхание ребят. По идее, этот звук должен был убаюкивать, дарить ощущение того, что мы в безопасности, но уснуть я не могла. Тревожные мысли, как назойливые насекомые, лезли в голову одна за другой, перебивая друг друга.
Мне нужно было проветриться. Казалось, что если я вдохну по-настоящему морозного воздуха, моя голова наконец остынет, и этот липкий туман подозрительности рассеется. Тихо, стараясь не скрипеть кроватью, я поднялась, накинула свое белое пальто и на цыпочках вышла на балкон.
Тяжелая дверь из прозрачного льда закрылась за моей спиной почти бесшумно. Резкий, обжигающий ветер тут же ударил в лицо, заставляя меня мгновенно выпрямиться. Я глубоко вздохнула, и изо рта вырвалось густое облако пара. Здесь, под открытым небом, среди звезд, всё казалось более реальным, чем в душном блеске замка.
— Ну и ну. Сама Элеонор — и не спит.
Я вздрогнула от неожиданности, едва не вскрикнув. Сбоку, прислонившись к ледяной колонне, стоял Питер. Он смотрел на меня сверху вниз, и в свете луны его лицо казалось высеченным из камня — таким же холодным и сосредоточенным.
Я шумно выдохнула, пытаясь успокоить сердце.
— Питер. Напугал.
Я подошла к нему и встала рядом у перил, которые на ощупь напоминали гладкое стекло.
— Не могу уснуть, — призналась я, кутаясь в воротник.
Питер опустил взгляд и сжал губы так сильно, что они превратились в тонкую линию.
— Да. Есть такое.
Мы замолчали. Тишина была нарушена лишь далеким воем ветра в ущельях. Эта пауза была тягучей, полной невысказанных опасений.
— Что будем делать? — спросила я, глядя на его профиль. — Завтра уйдем?
Питер тяжело, надрывно выдохнул. Он провел ладонью по волосам, словно пытаясь буквально выкинуть из головы лишние мысли.
— Не знаю, Нора. Не знаю.
Он развернулся, тяжело оперся локтями о ледяные перила балкона и уставился куда-то вдаль, где снежные равнины сливались с черным небом. Я тоже развернулась, наблюдая за ним. Сейчас он не выглядел как Верховный Король из легенд. Он выглядел как парень, на плечи которого свалилась ноша, непосильная для простого смертного.
— Все ждут решения от меня, — его голос стал тихим и хриплым. — А я... Я не знаю, что делать. Слишком запутанно. Слишком сложно. Эта Астрид... Нора, я не могу найти в ней ни одного подвоха, и это выбешивает. Понимаешь? А что, если подвоха и вправду нет? Что, если она действительно не причастна к этому проклятию, и мы зря проделали такой путь, подвергая всех риску? Но Хранитель... Он не мог ошибиться. Я просто... я не знаю, кому верить: своим глазам или пророчеству.
Я прикусила губу, чувствуя его смятение почти физически. Питер всегда был нашей скалой, но даже скалы иногда дают трещины под напором ледника.
— Значит, мы не уйдем, — твердо сказала я. — Будем здесь до конца, пока не разберемся во всем. Мы не можем бросить всё на полпути.
— Это может быть опасно, — отозвался он, не оборачиваясь.
— Может, — я пожала плечами. — Но заметь: мы прошли через столько опасностей, встретили пиратов, пересекли штормовое море и всё еще живы. И сейчас справимся, Питер. Мы — это мы.
Я положила руку ему на плечо, слегка сжав его через плотную ткань куртки. Это был жест поддержки, напоминание, что он не один несет этот груз.
Питер наконец посмотрел на меня и слабо улыбнулся. Он опустил голову, чуть покачал ею и хмыкнул, будто удивляясь моей уверенности.
— Спасибо, Нора. Иногда мне нужно это услышать.
Я кивнула, убирая руку.
— Иди, Питер. Ложись. Утро вечера мудренее, или как там у вас говорят.
Он выпрямился, и в его глазах снова появился тот самый королевский блеск, пускай и немного уставший.
— Слушаюсь, мисс Элеонор, — поддразнил он меня в ответ.
Я тихо посмеялась, провожая его взглядом. Питер улыбнулся, зашел обратно в комнату и плотно прикрыл за собой дверь. Я осталась стоять на балконе одна.
Глубокий вдох. Закрываю глаза. Ветер прошелся по моим волосам, заставляя мурашки пробежать по всему телу. Нужно разгадать эту Астрид. Нужно понять, зачем она так смотрела на Эдмунда — с этой странной смесью узнавания и печали. И этот её «гипноз», который заставил меня замолчать за столом... Это не была доброта. Это была власть.
Вздохнув, я вернулась в комнату. Холод балкона остался снаружи. Я бесшумно легла на кровать, чувствуя исходящее от Эдмунда тепло, и инстинктивно прижалась к нему, обняв. Его присутствие успокаивало лучше любого холодного воздуха. Только тогда, уткнувшись носом в его плечо, я наконец провалилась в тяжелый, глубокий сон.