Его тень. Мятежная.

Не забывайте ставить звездочки!

После танца с Амадо я пошла к Валерио, чувствуя, как подкашиваются ноги от напряжения и обрушившейся информации. Он стоял, непринужденно опираясь о косяк двери, но его глаза, тёмные и пристальные, следили за каждым моим движением.

Едва я оказалась рядом, его рука молниеносно обвила мою талию, притянув к себе так резко, что я чуть не потеряла равновесие.

Я не сопротивлялась, позволив себе это мгновение слабости. Моя голова сама уткнулась в его грудь, и я глубоко вздохнула, вдыхая знакомый запах его кожи, дорогого одеколона.

Его ладонь легла на мою поясницу, и он начал медленно, почти гипнотически гладить её большим пальцем, водя им по позвонкам сквозь тонкую ткань платья.

— Всё в порядке? — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и глухой, без обычной насмешки.

Я лишь кивнула, уткнувшись лицом в его рубашку, не в силах вымолвить ни слова. Всё, что я узнала, всё, что увидела — холодный расчёт Амадо, призраков Саморано в зале — всё это переполняло меня.

— Он много рассказал, — наконец выдохнула я, мои слова прозвучали приглушённо в ткань его одежды.

— Знаю, — Валерио не выразил ни малейшего удивления. Его рука на моей спине на мгновение замерла. — Амадо любит порассуждать. Особенно когда видит новую, блестящую игрушку.

В его голосе не было ревности, скорее усталое понимание. Он знал своего «брата» как облупленного.

— Он сказал, что вы с ним как братья. Из-за того, что пережили, — прошептала я, поднимая на него взгляд.

Валерио встретил мой взгляд, и в его тёмных глазах на мгновение мелькнула тень чего-то старого и болезненного.

— Да, — коротко кивнул он, не становясь многословнее. Его палец снова возобновил свои медленные круги на моей спине. — Но это не значит, что я разрешаю ему доводить тебя.

Я прижалась к нему ещё сильнее, закрыв глаза.

— Завтра прием у Фабио, — проговорил Валерио, его губы почти касались моего уха. — Точно всё будет так же, как и тут, — добавил он шепотом, в котором ясно читалось и предупреждение, и усталое ожидание новых интриг.

— Хорошо, — пробормотала я, чувствуя, как тяжесть предстоящего вечера ложится на плечи.

В этот момент к нам подошла Елена. Её каблуки отчётливо цокали по мраморному полу, нарушая нашу мимолётную изоляцию. Я почувствовала, как тело Валерио слегка напряглось.

— Валерио, — она обратилась к нему, её голос был сладким и заискивающим. Она нарочито игнорировала меня, её улыбка была предназначена только для него.

Инстинктивная, тёмная волна ревности и собственничества поднялась во мне.

Я не стала отодвигаться.

Наоборот, я ещё плотнее прижалась спиной к его груди, ощущая твёрдые мышцы под тонкой тканью рубашки. Затем я взяла его руки и сама обвила ими себя, скрестив его ладони на своём животе, словно накидывая на себя живой, неоспоримый плащ его владения.

Теперь я смотрела на Елену не как соперница, а как часть его, укрытая его волей и его силой. Моё молчание и этот жест говорили громче любых слов: «Он мой. Ты лишняя здесь».

Валерио не сопротивлялся. Его руки оставались там, где я их положила, его пальцы слегка сжали мои. Он не сделал ни шагу вперёд, чтобы сократить дистанцию с Еленой. Он оставался моим щитом и моей опорой.

Елена замерла, и её сладкая улыбка на мгновение дрогнула, сменившись холодной вспышкой обиды в глазах. Она поняла этот безмолвный язык. Поняла, что на этот раз её чары разобьются о стену, которую мы с Валерио представляли в этот момент.

— Я лишь просто хотела поговорить, — сказала она, и в её голосе прозвучала фальшивая нота лёгкости, будто она случайно оказалась рядом.

— Говори, — сказал Валерио, его тон был ровным, но не поощряющим.

Я продолжала стоять, прислонившись к нему спиной, и мои пальцы бессознательно переплелись с его, лежащими на моём животе. Я слегка водила подушечкой большого пальца по его костяшкам, чувствуя под кожей твёрдые суставы. Мой взгляд был прикован к Елене, холодный и изучающий.

И тогда она начала говорить. Но не на английском, на котором мы все общались. Она перешла на испанский.

«Серьёзно?!» — пронеслось у меня в голове со вспышкой возмущения.

Это был намеренный, демонстративный ход. Стена, возведённая из двух слов, чтобы отсечь меня, оставить в неведении, подчеркнуть мою позицию посторонней.

Не раздумывая, я решительно разжала его пальцы, всё ещё переплетённые с моими, крепко взяла его за руку и, не глядя на Елену, повела его прочь.

Я не пошла, а именно повела — властно, без колебаний, оставив её с открытым ртом и недосказанной фразой на испанском.

Валерио не сопротивлялся, позволив мне увести себя. Его тихий смех прозвучал у меня над ухом.

— Ревнуешь, — с наслаждением констатировал он, и в его голосе звенела победа.

— Нет! — я резко остановилась и повернулась к нему, выпустив его руку. Мои щёки пылали. — Не ревную! Мне просто не понравилось, как она на тебя смотрела. И этот её переход на испанский... Это было неуважительно.

Он смотрел на меня, и его улыбка становилась всё шире и надменнее. Он не верил ни единому моему слову, и я сама знала, что вру.

Эта едкая, жгучая волна, подкатившая к горлу, когда она заговорила с ним на языке, который я не понимала, была самой что ни на есть настоящей, примитивной ревностью.

— Конечно, конечно, — протянул он, делая шаг вперёд и заставляя меня отступить к колонне. — Просто неуважение. А то, что ты увела меня, как свою собственность, это что, проявление вежливости?

— Заткнись, — прошипела я, отворачиваясь, но он мягко, но неумолимо взял меня за подбородок и вернул мой взгляд к себе.

— Не стоит злиться, мятежная принцесса, — его голос стал тише, но от этого лишь более весомым. — Мне это нравится. Очень.

Я смотрела ему в глаза, и мир сузился до этих двух бездонных тёмных омутов. Он не отпускал моего подбородка, продолжая водить по нему большим пальцем — медленно, почти гипнотически, словно стирая всё вокруг, оставляя только нас двоих.

Затем его пальцы соскользнули с моей кожи, нашли мою руку и сомкнулись вокруг неё. Не сжимая, но и не позволяя выскользнуть. Твёрдо и уверенно. Он повёл меня, и я позволила, шагая за ним через зал, не видя ничего, кроме его спины. Мы вышли на пустое пространство в центре, где свет софитов падал ярче.

— Потанцуем? — его голос прозвучал не как вопрос, а как приглашение в другую реальность. — Помнишь, как танцуют фламенко?

— Я ведь не умею, — прошептала я, чувствуя, как сердце замирает от смеси страха и странного, щемящего предвкушения.

Он притянул меня чуть ближе.

— И не нужно, — сказал он, и его слова коснулись моего уха, как доверительный шёпот. — Просто чувствуй. Чувствуй музыку, даже если её ритм скрыт. Чувствуй мою руку на твоей талии. Чувствуй, как пол уходит из-под ног. Я буду рядом.

И он повёл меня. Его движения — резкие, отточенные, полные скрытой силы — дирижировали моим телом. Сначала мои шаги были робкими, неуверенными, но он не поправлял, не учил.

Он просто вёл.

Своей волей, своим дыханием, своим взглядом, прикованным к моему лицу. Я закрыла глаза, отдавшись потоку.

Правда — не нужно было уметь. Нужно было лишь довериться и отдаться этому безумному, опасному танцу, в котором он был и музыкантом, и партнёром, и самой землёй под ногами.

Его ладонь на моей талии была тёплой и твёрдой. Музыка лилась сквозь нас, а не вокруг, и каждый наш шаг был её продолжением.

Я смотрела ему в глаза и видела в них тихую, почти непривычную ясность. Ни масок, ни намёков — только молчаливое внимание ко мне, к тому, как я дышу, как откликаюсь на его ведение.

Он не пытался вести изящно или показно — он просто был со мной, подстраиваясь под мои робкие шаги, уступая, когда я невольно напрягалась, и мягко направляя вперёд, когда я отпускала контроль.

Кто-то ещё закружился рядом, но это не имело значения.

Воздух между нами казался живым, наполненным биением наших сердец, смешавшихся в одном ритме.

Мы закончили танец. Я взяла у консильери Амадо бокал с прохладным соком, чтобы немного освежиться. Дальше — бесконечные светские беседы, фальшивый смех, пустые разговоры.

Я чувствовала, как голова начинает кружиться от духоты и напряжения.

Мне нужно было выбраться.

Я отошла на улицу, в прохладную ночную тишину. Свежий воздух обжег лёгкие, но это было благословением после удушающей атмосферы зала.

Кто-то присоединился ко мне. Это был Мартин. Он молча подкурил сигарету и просто стоял рядом, глядя в ночь.

Я посмотрела на его профиль, освещённый лунным светом.

— Мартин, — прошептала я.

— Что? — он повернулся, его зелёные глаза холодно блестели в темноте.

— Ты скучаешь по Софии? Или тебе всё так же наплевать?

— Она сама сбросилась, — он пожал плечами, выпуская струйку дыма. — Я просто спас её с того аукциона и всё. У меня не было к ней таких чувств, допустим, как у Валерио к тебе. Она не была моей игрушкой, собственностью. Просто я пытался дать ей жизнь.

— Почему ты её не отпустил после того как купил?

— Куда? — он усмехнулся, но в усмешке не было радости.

— Она ведь говорила, что она с Лос-Анджелеса, — прошептала я.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Анна, — он вздохнул. — У Софии не было нормального дома. Её родители — алкаши, она сама по себе была зависима от чего-то там.

— Что?! Она мне говорила, что хотела путешествовать.

— София сбежала из Лос-Анджелеса потому, что её родители задолжали боссу мафии из того города.

— Скалли?

— Нет. Другой какой-то, не знаю его фамилию, но да. Они задолжали у него денег на алкоголь, на наркотики. Он хотел её взять себе в качестве платы. А она сбежала, потому её эти «путешествия» — это просто побег. Не доверяй людям, которых видишь первый раз, даже если они кажутся тебе ангелами. София ангелом не была и не будет.

Я смотрела на него, и сознание медпенно доходило до меня.

Меня София обманула.

Все её рассказы о мечтах, о свободе, о путешествиях — всё это было ложью, прикрывающей горькую правду. Я чувствовала, как почва уходит из-под ног. Единственный человек, с кем я могла быть откровенна, оказался таким же лжецом, как и все в этом мире.

— Ты слишком доверчивая и добрая, — он вздохнул, докуривая сигарету. — Это не беда, но и не классно. Когда-то твоя доброта и доверчивость может тебя погубить, а может быть и нет... Может, чему-то ты и научишь нас. Тех, кто давно погряз во лжи, в крови и тьме.

Его слова повисли в ночном воздухе, наполненном странной грустью.

— Мартин, что ты знаешь о Валерио? — вырвался у меня вопрос, который я долго держала в себе.

— О Валерио... — Мартин задумался, его взгляд устремился куда-то вдаль. — Да в принципе, что и все. Что он сын Алехандро Варгаса, стал боссом  вроде после смерти отца прошло полгода, и он стал боссом. Я уже запутался в датах.

— Это я знаю, — прошептала я, делая шаг ближе. — Ты знаешь какой-то его секрет? Я не расскажу никому. Честное слово.

Он смотрел на меня. Долго. Очень долго.

— Валерио... Он боится темноты, — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в шелесте листьев.

Значит, я не одна это заметила!

— Как ты узнал? — так же тихо спросила я.

— Давно ещё, — он вздохнул, отводя взгляд. — Как-то он оставался у меня. Я видел включённый свет всю ночь. Тогда-то я и понял.

— Ты не знаешь почему?

— Наверняка из-за своего отца, — Мартин сделал новую затяжку, и дым заклубился в холодном воздухе. — У них есть в особняке подвал. Там клетка. Там его отец как раз таки держал Виолетту. — Он произнёс это с какой-то мрачной обречённостью. — По слухам от моего отца, давно ещё. Когда нам с Валерио было по девять, наверное... Я точно не знаю...

Я слушала, затаив дыхание, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

— Тогда его отец приехал к моему, — он стряхнул пепел. — Я подслушал разговор, так, мельком. То, что он закрывал Валерио в том подвале несколько раз. Где его мучали. Не сам отец, а его люди по приказу. С тех пор Валерио, видимо, и боится темноты. Потому что боится увидеть там тех людей. А может, и своего отца.

Я инстинктивно прикрыла рот рукой, пытаясь заглушить подступивший к горлу комок. Ужас, медленный и леденящий, разливался по венам.

— Перед тем как его отец отдал Валерио в приют в Англию, вроде, когда ему было двенадцать, — продолжал Мартин, и его голос стал глуше. — Его избили просто так. — Он вздохнул, и в этом вздохе была вся горечь воспоминаний, даже не его собственных. — Просто Алехандро разозлился. Избил его и отправил в тот подвал, где его перед приютом мучали.

— А твой отец... — мой голос дрогнул, пробиваясь сквозь сдавленное горло. — Твой отец что говорил вообще на всё это?

Мартин посмотрел на меня. Его губы искривились в горькой, безрадостной усмешке.

— Мой отец? — он коротко, беззвучно посмеялся. — Да мой отец такой же уёбок, как и Алехандро. Просто методы были другие.

В этих словах заключалась целая вселенная боли, общая для всех, кто вырос в этом мире. И впервые я смотрела на Мартина не как на холодного, расчётливого мафиози, а как на человека, тоже носящего свои шрамы. Шрамы, оставленные отцами, которые должны были быть защитой, а стали палачами.

— Пойми, я рассказал это не потому, что хочу выставить Валерио слабым в твоих глазах, — Мартин говорил тихо, но очень чётко. — Просто ему нужна помощь. А ты с этим справляешься. Наверное, если бы ты вообще не появилась, он бы так и остался... Копией своего отца. Просто в другой форме.

Я смотрела на Мартина, и гусиная кожа покрыла мои руки.

— Спасибо, — прошептала я. — Я тоже давно заметила, что он боится темноты, хоть и отнекивается. — Я провела ладонью по холодным перилам, пытаясь унять дрожь. — Даже не знаю, как ему помочь перебороть этот страх.

— Просто будь рядом. Ты для него как свет, — он чуть улыбнулся.

Я улыбнулась в ответ, но в ту же секунду в груди возникло странное, тяжёлое чувство. Будто что-то сжимается внутри. Будто что-то должно случиться.

— Анна? — Мартин нахмурился, заметив перемену в моём лице. — Что-то не так?

— Как-то странно сейчас стало, — я коснулась горла, чувствуя, как учащается пульс. — Будто что-то сейчас произойдёт.

Не дожидаясь его ответа, я развернулась и почти побежала обратно в особняк. Мартин без слов последовал за мной.

Мы зашли внутрь. Я резко остановилась, быстро осматривая зал. Всё казалось таким же — музыка, смех, болтовня. Но что-то было не так. Что-то в воздухе.

Мой взгляд упал на Валерио. Он разговаривал с каким-то мужчиной, которого я раньше не видела. И вдруг сердце сжалось так больно, что я едва не вскрикнула. Оно колотилось, как бешеное, предупреждая об опасности.

— Ты что-то заметила? — снова спросил Мартин, его голос прозвучал прямо у уха.

Я не ответила. Я уже шла к Валерио. Мои ноги стали тяжёлыми, будто вязли в смоле, но я заставляла их двигаться. Амадо, стоявший неподалёку, заметил моё выражение лица. Его разноцветные глаза сузились. Кристиан, беседовавший с кем-то, тоже обернулся.

— Анна, — ко мне подошёл Фабио, его бархатный голос прозвучал с ноткой беспокойства. — Тебе плохо? Ты вся бледная.

Я не слушала его. Я не слышала ничего, кроме звенящей тишины в собственных ушах. Я смотрела на Валерио, и он казался мне каким-то другим. Синим. Бледным. Словно не живым человеком, а восковой фигурой.

Мёртвым.

Я продолжала идти, пробираясь сквозь толпу, не сводя с него глаз. Этот образ — его бледное, почти прозрачное лицо — жёг сетчатку. Что-то должно было случиться. Что-то ужасное.

И я чувствовала, что обязана успеть.

Последним рывком я встала между ним и незнакомцем, буквально втиснувшись в пространство, которого не существовало. Глаза мужчины, с которым говорил Валерио, метнулись в сторону, и в них мелькнуло нечто острое и холодное.

Моё тело дёрнулось — короткий, резкий толчок, будто кто-то ударил меня в спину чем-то тяжёлым и горячим. Затем по спине разлилось тепло, странно живое и липкое. В ушах поднялся оглушительный гул, заглушающий все звуки мира.

Валерио округлил глаза. В них не было ни гнева, ни удивления — только чистый, первобытный ужас.

Мои руки, будто сами по себе, легли ему на плечи, цепляясь за твёрдые мышцы. А он резко подхватил меня, его руки обхватили мою спину, и я почувствовала, как его пальцы наткнулись на что-то мокрое и тёплое.

Все звуки прекратились. Абсолютно.

И тогда, будто из-за толстого стекла, я услышала несколько глухих, отрывистых хлопков. Повернув голову с невероятным усилием, я увидела, как Амадо, с лицом, искажённым ледяной яростью, стреляет в двух мужчин. Один из них уже падал, а из руки второго выскользнул и со звоном ударился о пол чёрный пистолет.

— Анна! — закричал Валерио, но его голос донёсся до меня приглушённо, будто из-под воды.

Всё происходило так медленно. Казалось, будто мы снимали фильм, и режиссёр включил замедленный кадр — самый драматичный момент, где каждое движение растянуто, каждая эмоция выписана крупно.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются, и стала скользить в его руках. Но он не дал мне упасть, лишь сильнее прижал к себе. Я смотрела ему в глаза, а он что-то кричал, его рот двигался, но доносился только сплошной гул.

Я увидела, как мимо нас пробежал Мартин. Его взгляд скользнул по мне, и в нём было что-то невыразимое — шок, ярость и что-то вроде благоговения.

Как на ангела-хранителя, блять.

Я снова посмотрела на Валерио. И увидела, что теперь он не был синим и бледным, как мне казалось минуту назад. Его лицо заливал румянец ярости, глаза горели.

Он был живым.

Очень живым.

— Анна, твою мать! — на этот раз его крик пробился сквозь гул, полный отчаяния и бешенства. — Ренато!

Он опустился на пол, мягко укладывая меня перед собой на колени. Только сейчас, когда он поднял руку, чтобы жестом позвать кого-то, я увидела её. Всю в крови. Его пальцы, его ладонь — всё было залито тёмной, липкой краской. Моей кровью.

Воздух снова наполнился звуками — криками, беготней, приказами. Но для меня они по-прежнему были далёкими и неважными.

Я смотрела на его испачканную руку, потом на его лицо, искажённое болью, которая не была физической, и понимала — пуля попала в меня.

Но больно почему-то было ему.

Всё произошло за одно мгновение. Замедленность вдруг лопнула, как мыльный пузырь, и мир набросился на меня со всей своей оглушительной, жестокой скоростью.

Я увидела движение за спиной Валерио. Мужчина, чьё лицо было искажено ненавистью, поднимал руку. В ней сверкнул длинный, тонкий клинок, холодный свет люстр на мгновение отразился в стали.

И тогда во мне что-то щёлкнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Всё это просто отключилось, исчезло, словно его и не было. Осталась лишь одна, единственная, неоспоримая команда, выжженная в подкорке.

Я вырвалась из его ослабевших рук, рывком, на каком-то последнем, отчаянном запасе сил, которых не должно было быть. Оказалась у него за спиной, прижалась к ней, обвивая его шею руками.

Мой подбородок грубо упёрся в его плечо, я чувствовала напряжение его мышц.

И в этот миг в мою спину, чуть ниже лопатки, вошло ледяное жжение. Не просто боль. Это было вторжение. Острое, безжалостное, разрывающее плоть и мышцы. Глухой, влажный звук, который я скорее почувствовала, чем услышала.

Стон, короткий и прерывистый, вырвался из моих губ сам собой, выдав агонию, которую разум ещё не успел осознать.

«Почему?» — пронеслось в голове, ясное и неумолимое, сквозь нарастающую волну огня в спине.

Почему я это делаю? Почему я защищаю его, своего тюремщика, своего мучителя? Почему моё тело действует само, вопреки всякому смыслу, всякой логике? Почему?

Ответа не было. Был только шок от ледяной боли, расползающейся по спине, и его спина, тёплая и твёрдая, к которой я прижималась, как к единственной опоре в рушащемся мире.

Оглушительный выстрел раздался прямо над моим ухом, оглушая, заставляя вздрогнуть всё моё тело. Отдача от его пистолета, который он выхватил Бог знает когда, отозвалась глубокой вибрацией в его теле, а значит, и в моём.

Мужчина с ножом замер, его глаза округлились от изумления, на его груди расплылось алое пятно. Затем он беззвучно рухнул на пол, выпустив окровавленный клинок, который с лязгом отскочил от мрамора.

Валерио резко развернулся в моих ослабевших объятиях. Его лицо было белым, как мел, а в глазах бушевала настоящая буря — ярость, паника и ещё, чего я никогда раньше не видела, что-то дикое и беззащитное.

Его руки снова подхватили меня.

— Зачем? — его голос сорвался на хриплый, надорванный шёпот, пока он опускался со мной на колени, не выпуская из объятий. — Зачем, Анна, чёрт возьми?!

Я не могла ответить.

Я только смотрела на него, чувствуя, как липкое тепло крови растекается по спине, смешиваясь с адреналином и этим странным, щемящим чувством, ради которого, возможно, и стоило принять этот удар.