Его тень. Мятежная.

Не забывайте ставить звёздочки!

Наступил июль. Воздух в Барселоне был густым и прогретым, наполненным запахом моря и цветущих жасминов.

Я вышла из прохлады особняка в солнечное утро, направляясь к беседке, где уже был накрыт завтрак. С того вечера прошло почти два месяца.

Память о том, что случилось после того, как я потеряла сознание, была обрывочной и туманной — вспышки света, голоса, ощущение чужой руки в моей, и всепоглощающая, глухая боль. Но я была жива. Шрам на спине, тугая полоска кожи под тканью платья, напоминал об этом каждый день.

После того вечера многое изменилось.

Валерио уже сидел за столом, его темные волосы отливали на солнце медным блеском. Он смотрел на море, но его взгляд был сосредоточенным, будто он видел не волны, а что-то внутри себя.

Я села напротив.

— Доброе утро, — я улыбнулась, и улыбка эта была спокойной, естественной.

Он перевел на меня взгляд, и в его глазах, обычно таких нечитаемых, промелькнуло теплое.

— Доброе, мятежная принцесса.

Я налила себе кофе, наслаждаясь ароматом.

— Какие сегодня у нас планы? — я наклонила голову набок, играя с ручкой ножа. — Потрахаемся?

Он фыркнул, отпивая глоток апельсинового сока.

— Это уже вечером. У нас сегодня... — он задумался на секунду, затем его губы тронула легкая улыбка. — Хочешь в приют к собакам?

Я поморщилась, отламывая кусочек круассана.

— Сегодня нет настроения, — покачала я головой, глядя на него через стол. — Точнее, настроения на собак нет.

Он поднял бровь, и его улыбка стала шире, более искренней.

— Ты точно Анна? — в его голосе прозвучала мягкая насмешка, но без привычной едкости.

— Точно, точно, — покивала я, чувствуя, как по щекам разливается легкий румянец. — Просто сегодня хочется чего-то другого. Может, просто поедем куда-нибудь? Без цели.

Он смотрел на меня несколько секунд, его взгляд был изучающим, но не тяжелым. Казалось, он искал в моих глазах подтверждение чему-то.

— Без цели? — переспросил он, как будто это слово было ему незнакомо.

— Ну да, — я пожала плечами. — Просто ехать. Смотреть на город. Может, остановиться где-нибудь выпить кофе. Как обычные люди.

Он медленно кивнул, его палец провел по краю чашки.

— Как обычные люди, — повторил он за мной, и в его голосе прозвучала тень задумчивости. — Хорошо.

В его согласии было что-то новое. Не приказ, не одолжение, а готовность. Готовность попробовать что-то новое, что-то, чего не существовало в его мире до меня. И в этот момент, под теплым июльским солнцем, с шрамом на спине и странным, хрупким спокойствием в душе, я почувствовала, что, возможно, мы оба начинаем становиться другими.

Не теми, кем были раньше.

После завтрака я поднялась в свою комнату, чтобы переодеться. Выбрала белый комбинезон-шорты, удобный и легкий, заплела волосы в тугой хвост, чтобы они не мешали, и надела белые кроссовки. В таком виде я чувствовала себя свободно и легко, готовой к чему угодно.

В дверь постучали, и без ожидания ответа в комнату вошел Валерио. Он уже переоделся — в его гардеробе, казалось, была целая секция белоснежных вещей. На нем были белые шорты и простая белая футболка, которая выгодно подчеркивала его загар. Глаза скрывали темные очки.

— Я придумал, — объявил он, оглядывая мой наряд с одобрением.

— Что же ты придумал? — улыбнулась я, поворачиваясь к нему.

— Может, теннис? Была там? — спросил он, скрестив руки на груди.

— Нет, — покачала я головой. — Ни разу. Так что давай.

— Хорошо. Ты уже одета, как надо, а значит, поехали.

Мы вышли из особняка, и он повел меня не к привычному лимузину, а к низкому, хищного вида белому Ламборгини. Он открыл передо мной дверь, и я скользнула в кожаное кресло. Сам он сел за руль, и через мгновение двигатель рыкнул, заставляя все мое тело вибрировать.

Мы понеслись по улицам Барселоны, ветер свистел в окнах, а солнце слепило глаза. Через несколько минут он свернул и остановился рядом с комплексом кортов. За сеткой было видно несколько полей, где люди в белом перебегали от одной стороны к другой, раздавались четкие звуки ударов ракетки по мячу.

Валерио выключил двигатель и повернулся ко мне, сдвинув очки на лоб.

— Ну что, мятежная принцесса, готова проиграть?

— Готова, — я широко улыбнулась и вышла из машины, чувствуя, как тёплый асфальт прогибается под подошвами кроссовок.

Мы направились к одному из свободных кортов. Валерио взял две ракетки и несколько мячей. Он протянул одну из ракеток мне.

— Держи вот так, — его пальцы скорректировали мою хватку на рукоятке, его прикосновение было кратким и деловым, но от него по коже пробежали мурашки. — Не зажимай кисть. И не пытайся бить со всей силы, сначала просто почувствуй отскок.

Он показал мне базовую стойку, движение при подаче. Я слушала, кивая, пытаясь запомнить. В его объяснениях не было привычного раздражения, лишь спокойная, терпеливая собранность инструктора.

Затем он ушёл на свою половину корта, его фигура в белом чётко вырисовывалась на фоне зелёного покрытия.

— Попробуй! — крикнул он через сетку.

Я глубоко вдохнула, подбросила мяч перед собой, как он показывал, и ударила. Разумеется, промахнулась. Мяч улетел куда-то в сторону.

С его стороны донёсся сдержанный смех, но не злой, а скорее снисходительный.

— Не страшно! Ещё раз!

Я подобрала другой мяч, сосредоточилась и попробовала снова. На этот раз ракетка с глухим стуком встретилась с мячом, и он, хоть и криво, перелетел через сетку.

Валерио легко отбил его обратно, послав мне мягкую, удобную свечу.

— Вот так! Лови!

Мы стали играть. Сначала у меня получалось ужасно — я бегала по всему корту, задыхалась, а мячи летели то в сетку, то за пределы поля. Но с каждой минутой я ловила кайф. От быстрого бега, от свиста воздуха, от мышечного напряжения.

От азарта.

А Валерио... Я украдкой наблюдала за ним. Он двигался с потрясающей, хищной грацией. Каждый его удар был точен и экономичен. Он не пытался забить меня с первой же подачи, а подстраивался, дав мне возможность отыграться, почувствовать мяч. В его сосредоточенном лице, в лёгкой улыбке, трогавшей его губы, когда у меня наконец-то получалось что-то задуманное, не было ни капли того тирана, что держал меня в страхе. Здесь он был другим. Почти обычным человеком.

Мы играли уже больше часа, и напряжение первых минут сменилось лёгкостью и даже дурачеством.

Я уже не пыталась бить с остервенением, а скорее экспериментировала, и иногда это приводило к комичным результатам.

Один раз я решила попробовать ударить по-другому, с нижним вращением, но вместо этого мяч, едва коснувшись ракетки, жалобно и лениво перекатился через низкую ограду корта и угодил прямо в затылок какому-то мужчине, прогуливавшемуся по дорожке.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Мужчина, потирая затылок, обернулся с возмущённым лицом. А я не смогла сдержаться. Сначала я фыркнула, пытаясь подавить смех, но увидев его обиженное выражение лица, а затем и Валерио, который стоял на своей половине корта, опустив ракетку, с совершенно невозмутимым видом, но с трясущимися от сдерживаемого хохота плечами, — я разразилась громким, заразительным смехом.

И тогда Валерио тоже рассмеялся. Не своей обычной тихой, насмешливой усмешкой, а по-настоящему — громко и открыто. Этот звук был настолько неожиданным и искренним, что я на секунду замерла, просто глядя на него, на его расслабленное, освещённое солнцем лицо.

— Извините! — крикнула я, наконец справившись с смехом и помахав рукой ошеломлённому мужчине, который, ворча что-то себе под нос, пошёл дальше.

— Потрясающая точность, мятежная принцесса, — прокомментировал Валерио, подходя к сетке, его глаза всё ещё сияли от смеха. — Цель поражена. Надо брать тебя в снайперы.

— Ой, заткнись, — я снова рассмеялась, чувствуя, как по щекам разливается румянец. — Это была продвинутая тактика. Отвлечение противника.

— Не сомневаюсь, — он ухмыльнулся. — Ещё партию? Или ты уже всех мирных жителей здесь перебьёшь?

— Ещё! — с энтузиазмом ответила я, возвращаясь на свою позицию.

В этот момент, с мячом в руке и смехом в груди, я почти забыла, кто мы такие и в каком мире существуем.

Почти.

Но где-то глубоко внутри теплилось осознание, что такие простые, светлые моменты в нашей жизни — самая большая роскошь и, возможно, самая большая иллюзия.

Через час, полностью вымотанные, но довольные, мы вернулись к машине.

Я жадно пила воду из бутылки, чувствуя, как по спине струится пот, а мышцы приятно ноют от непривычной нагрузки.

Мы молча ехали обратно, и в тишине салона витало странное, спокойное взаимопонимание.

Однако, когда мы подъехали к особняку, это спокойствие мгновенно испарилось. У входа, выстроившись в угрожающий ряд, стояли четыре роскошные, но безличные машины.

Я узнала их сразу — Фабио, Кристиан, Амадо и Мартин.

Весь совет пяти семей был здесь.

Мы вышли из Ламборгини. Четверо мужчин, одетых с безупречной, деловой строгостью, в отличие от наших спортивных костюмов, повернулись к нам. Их взгляды были тяжёлыми, не сулящими ничего хорошего.

— Валерио, — первым нарушил молчание Амадо, его разноцветные глаза скользнули по моему лицу, задерживаясь на каплях пота на шее. — Аннушка. — Его голос был ровным, но в нём слышалась стальная нотка.

— Чего это вы ко мне приехали? — спросил Валерио. Его голос прозвучал спокойно, но я почувствовала, как он напрягся рядом, его расслабленная поза сменилась настороженной готовностью.

— Разговор есть, — ответил Кристиан, его обычно невозмутимое лицо было серьёзным. — Один очень важный. Прямо сейчас.

Я поняла, что мне здесь не место. Моё присутствие будет лишь помехой, лишней деталью в их мужских разборках.

— Я пойду, — тихо сказала я, больше себе, чем им, и, не глядя ни на кого, направилась к входной двери.

Моя цель была ясна: помыться, переодеться, поесть. Смыть с себя пот и остатки той короткой иллюзии нормальной жизни.

Они же, не сказав больше ни слова, в мрачном молчании проследовали за Валерио в его кабинет. Дверь закрылась за ними с глухим, окончательным щелчком, оставив меня с одной навязчивой мыслью: что-то случилось.

И наша утренняя передышка оказалась всего лишь затишьем перед новой, куда более страшной бурей.

Я зашла в свою комнату, ощущая на коже легкую липкость от пота и пыли с корта. Сняла белый комбинезон, с наслаждением чувствуя прохладу воздуха на разгоряченной коже. Расплела волосы, и они тяжелой волной упали на плечи.

В душе я включила воду и встала под почти обжигающие струи, закрыв глаза. Вода смывала не только физическую усталость, но и остатки того легкомысленного настроения, что было на корте. Предчувствие чего-то серьезного, исходившее от незваных гостей, медленно возвращалось.

Вышла из душа, завернувшись в мягкий халат. Высушила волосы феном, расчесала их, но уже без прежней тщательности. Надела просторные джинсовые шорты, легкий топик-майку и мягкие тапочки. Краситься не стала — в этой ситуации макияж казался неуместной бутафорией.

Вышла из комнаты и направилась к беседке. Стол был накрыт, но место Валерио пустовало. Значит, они все еще в кабинете.

Я села и принялась за еду почти механически, одновременно листая ленту в телефоне, но не видя постов.

Мысли были там, за тяжелой дверью кабинета.

Через несколько минут к беседке подошел Ренато. Его лицо было, как всегда, бесстрастным, но в позе читалась собранность.

— Анна, нужно к Валерио в кабинет.

— Сейчас доем быстренько, — ответила я, делая еще один укус.

— Можешь не торопиться, я подожду, — его голос был ровным, без привычной торопливости.

Это «можешь не торопиться» заставило меня насторожиться еще сильнее. Если даже Ренато не торопил, значит, разговор за дверью был крайне важен и, возможно, тяжел.

Я кивнула, допила свой вишневый сок, вытерла губы салфеткой и встала.

Ренато развернулся и пошел вперед, а я последовала за ним по знакомым коридорам, чувствуя, как с каждым шагом тревога сжимает горло все туже.

Ренато остановился у самой двери, кивнул мне, дав понять, что мне нужно зайти одной.

Я сделала глубокий вдох, взялась за холодную ручку и толкнула дверь.

Валерио сидел за своим массивным столом, его поза была напряжённой, пальцы сцеплены в плотный замок.

Амадо, развалившись в кресле с видом скучающего хищника,

Кристиан с его обычной невозмутимой маской.

Фабио, чей взгляд был тёмен и нечитаем.

Мартин, откровенно хмурый — все они сидели в креслах, образуя полукруг.

Разговор, явно бурный, оборвался в тот миг, когда я переступила порог. Пять пар глаз уставились на меня, и тяжесть этого внимания почти что физически навалилась на плечи.

— Анна, — голос Валерио прозвучал ровно, но в нём слышалось стальное напряжение.

Он не двигался, его сцепленные руки лежали на столе, как будто он силой воли удерживал себя на месте.

— Да? — спросила я, чувствуя, как ладони становятся влажными.

Я бессознательно сжала руки в кулаки, пытаясь скрыть дрожь.

— Давай лучше я, — вмешался Кристиан, его низкий, размеренный голос прозвучал как попытка внести структуру в хаос.

— Давай, — коротко кивнул Валерио, откидываясь на спинку кресла.

Его взгляд, тяжелый и непроницаемый, был прикован ко мне, но он уступил слово.

Кристиан медленно повернулся в мою сторону. Его лицо, обычно представляющее собой маску полного самообладания, на этот раз выражало нечто более сложное — смесь деловой необходимости и легкой, почти апологетичной улыбки, которая не достигала глаз.

— Анна, — начал он, и его тон был спокойным, почти педагогическим. — Понимаешь ли, ситуация с семьей Саморано приобрела... Новый, крайне нежелательный оборот. Ты была свидетельницей их наглости на территории Амадо. Прямое вторжение, попытка устранить одного из нас. Это была декларация войны, которую больше нельзя игнорировать.

— Конечно, я понимаю,— ответила я, и мой собственный голос прозвучал чуть хрипло.

Образы того вечера — выстрелы, кровь, ледяная боль — всплыли в памяти с пугающей яркостью.

— Так вот, — Кристиан поднялся с кресла, его движения были плавными и выверенными.

Он закурил сигарету, и дым заклубился в солнечном луче, пробивавшемся сквозь шторы.

— Сложность в том, что до сих пор твой статус был аморфным. Для внешнего мира, для наших врагов. Ты — ценность Валерио, это несомненно. Но в иерархии, в законах нашего мира, ты находишься в серой зоне. «Зверушка», как кто-то может это назвать, — его взгляд на мгновение скользнул в сторону Амадо, — Не имеет тех же прав на защиту, что и полноправный член семьи. Нападение на тебя — это оскорбление, но не акт войны против всей структуры.

— Чего вы медлите? — раздался резкий, нетерпеливый голос Амадо.

Он сидел, развалившись, его разноцветные глаза с насмешкой наблюдали за процедурой.

— Объясните ей уже суть.

— Да замолчи ты, — холодно парировал Фабио, не поворачивая головы. — Не всем нравится твой метод вбрасывания информации, как гранаты в толпу.

Я перевела взгляд на Валерио.

Он молчал, позволив Кристиану вести разговор, но его молчание было красноречивее любых слов. В его позе, в напряженных мышцах челюсти, читалась готовность взорваться.

Кристиан, проигнорировав перепалку, продолжил, обращаясь ко мне:

— В сложившихся обстоятельствах, для твоей же безопасности и для четкости дальнейших действий, необходимо легализовать твой статус. Официально. Тебе нужно вступить в семью. В семью Валерио.

Слова повисли в воздухе, густые и многозначительные.

— В смысле, «вступить»? — переспросила я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Это было не то, чего я ожидала.

— Принести клятву, Анна, — тихо, но четко произнес Мартин.

Его зеленые глаза смотрели на меня без привычной холодности, с некой долей вынужденной серьезности.

— Для чего? — мой вопрос прозвучал почти наивно, но я искренне не понимала. — Чтобы вы защищали меня лучше?

— Чтобы мы защищали не просто как бы это сказать... Личную собственность, — подобрал слова Кристиан, избегая уничижительного «зверушка». — Чтобы мы защищали то, что принадлежит семье. То, что является ее неотъемлемой частью. Твоя жизнь будет приравнена к жизни любого из нас. Удар по тебе будет расценен как удар по всей нашей структуре, и ответ будет соответствующим — тотальным и безжалостным. Это формальность, но в нашем мире именно формальности определяют совершенно всё.

Я снова посмотрела на Валерио, ища в его глазах ответ, объяснение, что-то. И тогда он поднялся из-за стола. Его рост вдруг снова показался подавляющим.

Он сделал несколько шагов ко мне, и комната замерла.

— Анна, — его голос был низким и невероятно серьезным, в нем не осталось и следа от утренней легкости. — Вопрос не в том, готовы ли они тебя защищать. Вопрос в том, готова ли ты. Готова ли ты произнести мне клятву верности? Не просто обещание слушаться. Клятву полной покорности. Клятву, в которой ты отрекаешься от старой жизни и признаешь мою волю своей единственной законной волей. Клятву, которая свяжет тебя с этим местом, с этим миром, и со мной навсегда.

Он сделал паузу, дав мне осознать тяжесть его слов.

— Ты никогда не сможешь уйти, Анна. Никогда. Единственный выход из этой клятвы — через смерть. Мою или твою. Ты понимаешь всю серьезность того, о чем тебя просят? Это точка невозврата.

Я смотрела на них пятерых.

Пять столпов этого жестокого мира, пять мужчин, чья воля определяла жизни и смерти. Их лица, освещённые мягким светом кабинета, были масками власти, ожидания и в чём-то — даже у Амадо — отголоска чего-то похожего на надежду.

— Я... — моё горло сжалось, голос дрогнул и сорвался на полуслове, превратившись в сдавленный шёпот.

Я замолчала, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы, белые от напряжения.

Внутри бушевала буря.

Страх, холодный и пронизывающий, спорил с чем-то иным, тёплым и упрямым.

Страх кричал о ловушке, о вечных цепях, о потере себя.

Но это другое чувство оно напоминало мне о его руке на моей талии во время танца, о его смехе на корте, о том, как он смотрел на меня сейчас — не как на собственность, а как на равную в этот решающий миг, ожидая моего выбора, моего слова.

Это было предложение союза.

Пусть уродливого, сковывающего, смертельно опасного, но союза.

В мире, где я была никем, он предлагал мне статус. В мире, где меня могли уничтожить как надоевшую игрушку, он предлагал защиту, равную защите самого себя.

Цена была ужасна — вся моя свобода, вся моя воля, всё будущее.

Я подняла голову, чувствуя, как дрожь в руках сменяется странным, ледяным спокойствием. Я обвела взглядом всех пятерых, но в конце концов мой взгляд утонул в тёмных, бездонных глазах Валерио.

— Я... — снова начала я, и на этот раз мой голос звучал тише, но твёрже.

Я сделала шаг вперёд.

— Я помню каждый момент в том подвале. Не физическую боль, нет. А чувство полной беспомощности. Одиночества. Я помню, каково это — быть ничем.

Я посмотрела на Валерио, прямо, без страха.

— Ты дал мне имя. Ты дал мне гнев. Ты дал мне силу, чтобы выжить.

Я сделала ещё один шаг, сокращая дистанцию.

— Ты хочешь мою верность? Мою покорность?

Я медленно покачала головой, и в уголках моих губ дрогнула не улыбка, а нечто горькое и решительное.

— Ты её и так получил. С того самого дня, когда я не стала убегать, а повернулась и пошла за тобой. Ты получил её не из-за страха, а потому что... — я запнулась, подбирая слова, которые были бы правдой, какой бы уродливой она ни была, — Потому что в твоём безумии есть своя чёрная логика. В твоей жестокости — странная честность. И в этом аду, который ты создал, ты — единственное, что имеет для меня значение.

Я стояла теперь прямо перед ним, подняв голову.

— Так что да. Я готова. Я готова произнести твою клятву. Не потому что меня заставляют. А потому что это единственный выбор, который имеет для меня смысл в этом сумасшедшем мире. Единственный человек, кому я могу её дать, — это ты.

Я только что добровольно подписала себе пожизненный приговор.

Конец второй книги.

Подписывайтесь на тгк! Там будет вся информация!

https://t.me/philoniabooks