22. Впилась.
Не забывайте ставить звездочки. Пожалуйста. Это очень важно. Мне будет приятно)
Через пару дней Валерио уже встал на ноги, и всё. Болезнь как рукой сняло. Он снова стал тем самым суровым, холодным боссом, каким я его знала — маска безупречного контроля была надета прочно, и ничто не выдавало того уязвимого, беспомощного человека, которого я кормила с ложки.
Я старалась держаться подальше, дав ему пространство вернуться к привычной роли, да и себе — чтобы переварить ту бурю чувств, что бушевала внутри. Но избежать его полностью в особняке было невозможно.
Как-то раз я проходила мимо его кабинета, когда из-за приоткрытой двери донеслись приглушённые голоса.
Я замедлила шаг, невольно прислушиваясь.
— Te sacó de un coche en llamas, jefe. Casi se quema. Luego te puso un torniquete,- говорил кто-то на испанском.(Она вытащила вас из горящей машины, босс. Сама чуть не сгорела. Потом жгут наложила)
Голос был незнакомым, вероятно, одного из охранников, присутствовавших при разборе того инцидента. Сердце у меня упало куда-то в пятки.
Я замерла, вжавшись в стену, не в силах заставить себя уйти.
—Le estaba dando respiración artificial y masajes, continuó la otra voz. No paró hasta que llegamos. Después, le temblaban las manos por el esfuerzo, — продолжал кто-то на испанском. (Искусственное дыхание делала, массаж. Пока мы не подъехали, не останавливалась. Руки у неё потом от напряжения дрожали)
И тут я услышала щелчок и знакомые звуки — скрип, шаги, моё собственное прерывистое дыхание, доносящееся из динамика телефона или ноутбука.
— А это запись с камер коридора, когда их привезли обратно, — пояснил Ренато, его голос был ровным, без эмоций. Он говорил это на английском— Она в полубреду, вся в крови... Но пробивалась к вам. Говорила что вы умираете.
Я слышала свои обрывочные, заплетающиеся слова:
«Валерио... Мне надо к Валерио... Он умирает...»
Стыд и ужас накатили такой волной, что у меня перехватило дыхание. Они смотрели это. Он смотрел это.
Все эти непроизвольные, интимные признания моего подсознания, вырвавшиеся наружу в состоянии шока, теперь были разложены перед ним как доказательство.
Я не стала дожидаться продолжения. Оттолкнувшись от стены, я пустилась бежать по коридору, не разбирая пути. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и громко, заглушая все другие звуки.
Я бежала, словно пытаясь убежать от самой себя, от этой правды, которая теперь стала известна ему.
Вот оно. Теперь он знал. Знает, что его «мятежная принцесса», его пленница, в критический момент не сбежала на свободу, а бросилась его спасать.
Знает, что в бреду искала его, нуждалась в нём.
Что он теперь сделает? Будет ли насмехаться? Использует ли это против меня как новое оружие? Или во взгляде его, когда он смотрел на меня в те редкие тихие моменты, было что-то, что не позволит ему просто отмахнуться от этого?
Вопросы звенели в голове, не находя ответа.
Я добежала до своей комнаты, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь унять дрожь в коленях и бешеный стук сердца. Но спрятаться от правды было уже невозможно.
Она была здесь, в этих стенах, и в его кабинете.
Я ходила по комнате туда-сюда, как загнанная зверюшка, пока дверь не открылась.
Я резко обернулась — на пороге стоял Ренато.
— Валерио зовёт тебя, — сказал он ровным голосом, но в его взгляде я прочитала нечто неуловимое — то ли предупреждение, то ли молчаливое сочувствие.
Сердце ёкнуло и ушло в пятки. Момент истины настал.
— Сейчас, — выдохнула я, пытаясь придать голосу твёрдости.
Я вышла из комнаты, спустилась по лестнице, и каждый шаг отдавался гулким эхом в пустой тишине особняка.
Подойдя к тяжёлой двери его кабинета, я на мгновение задержалась, сделав глубокий вдох, и вошла.
Кабинет был погружён в полумрак, лишь настольная лампа отбрасывала жёсткий свет на массивный стол.
Валерио сидел в своём кресле, откинувшись на спинку. Он был одет в чёрную рубашку, расстёгнутую на пару пуговиц, и свежая повязка на предплечье тускло белела в сумраке.
Его лицо было невозмутимым, как изваяние, но в тёмных глазах, уставленных на меня, бушевала настоящая буря — холодная, сосредоточенная и невероятно интенсивная.
Он не сказал ни слова. Просто смотрел.
Я остановилась посреди кабинета, чувствуя, как под этим пронизывающим взглядом по коже бегут мурашки.
Наконец, он медленно поднял руку и жестом указал на кресло напротив.
— Садись, — его голос был низким и ровным, без привычной насмешки, но и без капли тепла.
Я села на кресло, стараясь сохранить маску безразличия, но каждый мускул был напряжён.
— Что? — мой голос прозвучал ровно, будто высеченным изо льда.
Валерио сцепил руки в замок, облизнул губы, сделал неспешный глоток воды и уставился на меня.
Его губы растянулись в той самой, раздражающе самодовольной ухмылке.
Придурок.
— Я уже у тебя в голове, Анна, — он тихо вздохнул, и в этом вздохе слышалось глубочайшее удовлетворение. — Мне это нравится.
«Слава богу, он не понял», — пронеслось у меня в голове облегчённой волной.
Он увидел лишь одержимость, болезненную привязанность, но не разглядел той чудовищной сложности чувств, что бушевали внутри меня.
— Спасибо, что вытащила меня из лимузина и не сбежала, хотя была возможность, — произнёс он следующим. Его тон был лишён насмешки, почти деловит, но в нём сквозило нечто, от чего по спине пробежали мурашки.
Я молча смотрела на него, не в силах и не желая ничего отвечать. Моё молчание, казалось, лишь разжигало его.
— Ты не то что третий тип, Анна. Ты само олицетворение всех моих слов, что я тебе говорил, — он медленно встал, его тень накрыла меня. — Ты тот самый редкий случай, та девушка, которая не просто выбор босса, не просто находится рядом. А впивается в него.
Он сделал шаг вперёд.
— Ты впилась в меня. Ты борешься со мной, воюешь, но когда я умирал, ты боролась за мою жизнь. Хотя могла сбежать.
— Валерио... — попыталась я вставить, но он резко жестом остановил меня.
— Погоди, погоди... — Он подошёл вплотную, его руки легли на мои бёдра, и прежде чем я осознала, что происходит, он легко поднял и усадил меня на край массивного стола, сам встав между моих расставленных ног.
Его ладони упёрлись в столешницу по бокам от меня, запирая в клетке из его рук. Он пристально смотрел мне в глаза, его взгляд был тяжёлым и невероятно сосредоточенным.
— Именно потому это делает тебя достойным противником и единственной, кто имеет право, имеет этот вес стоять рядом со мной.
Я смотрела ему в глаза, чувствуя, как бешено стучит сердце и перехватывает дыхание.
Он наклонился ближе, так что его губы оказались в сантиметре от моих, и его дыхание смешалось с моим.
— Потрахаемся? — выдохнул он, и его голос прозвучал низко, густо, соблазнительно и в то же время вызывающе.
— Боже, Валерио! — воскликнула я, отшатнувшись назад, но упёрлась ладонями в стол. Мои щёки пылали от возмущения, шока и предательского возбуждения, которое пробивалось сквозь все защитные барьеры. — Ты только что поэму сказал, а решил закончить этим?!
Он рассмеялся — коротко, беззвучно, его глаза блестели торжеством.
— Что? Не в духе? — он скользнул пальцем по моей щеке, поймав сбежавшую прядь волос. — А всего минуту назад ты смотрела на меня так, будто я единственное, что имеет для тебя значение в этом гребаном мире.
— Это не значит, что я хочу трахаться с тобой на столе посреди кабинета! — выпалила я, пытаясь вырваться из его импровизированной ловушки.
— Почему нет? — он наклонился ещё ближе, его губы почти коснулись моего уха. — Самый подходящий момент. Адреналин ещё не остыл. Признания только что прозвучали... — он оттянулся, чтобы снова посмотреть мне в глаза, и в его взгляде читалась опасная, хищная игривость. — Или ты предпочитаешь более романтичную обстановку? Могу заказать розы. Приглушить свет. Но суть от этого не изменится, мятежная принцесса. Анна, ты моя и я хочу тебя прямо сейчас.
Я не стала больше сопротивляться. Вместо ответа я резко потянула его к себе и прижалась губами к его губам.
Поцелуй был не нежным, а жадным, полным того же самого огня, что пылал между нами — огня ненависти, одержимости и этой чудовищной, необъяснимой связи.
Он ответил с той же яростью, его руки впились в мои бёдра, прижимая меня к себе так плотно, что через слои одежды я чувствовала твёрдый жар его возбуждения. Он начал тереться о меня, и каждый толчок его бёдер отзывался низким, животным стоном где-то в его груди.
Я обхватила его ногами за талию, сжимая сильнее, притягивая его ещё ближе, стирая последние крохи дистанции.
Инстинктивно мои руки потянулись к его рубашке, срывая её с плеч, а его пальцы уже расстёгивали мою блузку.
Ткань соскользнула на пол, и его рот, горячий и влажный, опустился на мой сосок, заставляя меня выгнуться от внезапного, острого удовольствия.
Одной рукой он расстегнул свои брюки, и я, не медля, просунула руку внутрь, под ткань трусов. Мои пальцы сомкнулись вокруг его длины, твёрдой и пульсирующей.
Я начала двигать рукой вверх-вниз, изучая каждый изгиб, каждый нервный толчок под кожей.
Он выдохнул мой имя — хрипло, с надрывом, и чуть отстранился. Его глаза были полузакрыты, губы приоткрыты в беззвучном стоне.
Я смотрела на него, на это лицо, обычно такое надменное и закрытое, а теперь искажённое наслаждением, которое я ему доставляла.
Он начал двигать бёдрами в такт движениям моей руки, его дыхание становилось всё более прерывистым. В его глазах, помутневших от страсти, читалось не только желание, но и нечто более тёмное, более глубокое — признание той власти, которую мы имели друг над другом в эти мгновения.
Власти причинять друг другу не только боль, но и это — всепоглощающее, разрушительное удовольствие.
Его рука скользнула ниже, срывая с меня штаны и трусы одним резким движением. Холодный воздух коснулся кожи, но его прикосновение было обжигающим.
Пальцы уверенно проникли внутрь, и я непроизвольно выгнулась, раздвинув ноги ещё шире, дав ему полный доступ.
Он двигал пальцами, находя нужный ритм и давление, то погружаясь глубоко, то кружа вокруг клитора, заставляя меня терять связь с реальностью. Стон, низкий и прерывистый, вырвался из моих губ прямо в его приоткрытый рот.
В ответ его бедра ускорили свой ритм, толчки стали более требовательными, почти отчаянными.
Моя рука на его члене повторила это ускорение, движения стали быстрее, твёрже, синхронизируясь с его погоней за наслаждением.
Его пальцы на моём клиторе стали двигаться сильнее, настойчивее, выписывая виртуозные круги, которые сводили меня с ума.
Мои бёдра сами начали отвечать ему, двигаясь в унисон, подчиняясь древнему, животному ритму.
Мы были двумя частями одного механизма, заведённого до предела, каждое движение одного вызывало немедленный, обострённый отклик у другого.
Он освободил свой член из сковывающей ткани, и он, твёрдый и горячий, прижался к моей промежности. Он не вошёл сразу, а начал тереться о меня, скользя всей длиной по влажной плоти, с каждым движением наращивая скорость и давление.
Это было невыносимо и божественно. Чувствительность зашкаливала, каждый нервный окончание кричало от переизбытка ощущений.
Я застонала, вцепившись пальцами ему в плечи, моё тело выгнулось навстречу этому мучительному трению.
Он мог бы войти — я была готова, более чем готова, — но он продлевал эту пытку, этот сладкий, изнурительный предварительный ритуал.
Лишь изредка, в самом пике движения, головка его члена чуть касалась входа, скользила по нему, заставляя всё внутри сжиматься в мучительном ожидании, и тут же отступала, чтобы снова приняться за медленное, методичное трение, которое сводило с ума.
Особенно он любил задерживаться на клиторе, водя по нему быстрыми, вибрирующими движениями упругой головкой. От этого по спине пробегали электрические разряды, а в глазах темнело.
Я уже не могла думать, могла только чувствовать — его кожу под своими пальцами, его тяжёлое дыхание у своего уха, этот нарастающий, неконтролируемый вихрь внутри, который вот-вот должен был вырваться наружу.
— Валерио... — вырвалось у меня с мольбой и требованием, но я и сама не знала, чего я хочу — чтобы он остановил эту пытку или чтобы продолжил её до самого конца.
— Да, мятежная принцесса? — его голос прозвучал хрипло и насмешливо, пока он снова, медленно и мучительно, вводил лишь самую головку и тут же выходил, играя с моим телом, с моим терпением.
Это было уже слишком.
Я не могла больше выносить эту игру. Моя рука накрыла его, сжимающую ствол, и я сама направила его, твёрдо и решительно, точно к входу. Закусив губу до боли, я посмотрела ему прямо в глаза, полные вызова и немой мольбы.
Он понял. Его насмешливая ухмылка исчезла, сменившись тёмным, животным удовлетворением. И тогда, без предупреждения, он вошёл в меня. Резко. Глубоко. Единым движением, которое вырвало у меня из груди сдавленный, хриплый крик.
Боль? Да, была и боль, острая и обжигающая, но она тут же растворилась в волне всепоглощающего чувства заполненности, единства, слияния.
Он замер на мгновение, дав мне привыкнуть, его взгляд впивался в моё лицо, выискивая каждую эмоцию. А потом он начал двигаться.
Он не стал медлить. Одним плавным, но властным движением он опрокинул меня на спину на холодную полированную поверхность стола. Бумаги и дорогие безделушки с грохотом полетели на пол.
Он поднял мои ноги, закинув их себе на плечи, открыв меня ему полностью, без остатка. Поза была унизительной и невероятно возбуждающей. И он снова начал двигаться, но теперь с новой силой, с новой глубиной, находя такой угол, что каждый толчок достигал самой сути.
Я непроизвольно закусила свой палец, пытаясь заглушить крики, рвущиеся из горла.
Он заметил это.
Его глаза, тёмные и сосредоточенные, блеснули. Он вынул мой палец изо рта и вместо него вложил свой. Я ощутила вкус его кожи, солоноватый и мужской.
— Не скрывай, — прошептал он хрипло, не прекращая своих движений. — Я хочу слышать тебя.
И я позволила себе. Стоны, прерывистые и громкие, эхом разносились по кабинету, смешиваясь с его тяжёлым дыханием и влажными звуками наших тел.
Он правил этим дуэтом, задавая ритм, а я лишь отдавалась ему.
Моё сознание затуманилось от нарастающего наслаждения, стирая границы и запреты.
Я взяла его руку, ту самую, чьи пальцы только что были у меня во рту, и прижала её к своей шее.
Сначала он замер на секунду, его взгляд, полный дикой страсти, вопросительно впился в мой. В моих глазах он не нашёл страха — лишь вызов и безрассудное согласие на всё.
Поняв, он медленно, но неумолимо сжал пальцы. Воздух перекрылся. В висках застучало, в глазах поплыли тёмные пятна, смешиваясь с бликами от потолочного света. И в этот самый момент, когда реальность начала расплываться, он резко ускорился.
Каждый толчок теперь отдавался не только в глубине моего тела, но и в сжимающемся горле, в бешено стучащем сердце. Нехватка воздуха обострила все ощущения в тысячу раз. Боль и удовольствие сплелись в один неразрывный клубок, в вихрь, который затягивал всё глубже.
Я уже не стонала — я хрипела, моё тело выгибалось в немой мольбе, цепляясь за него, как за единственную опору в этом падении.
Он смотрел на меня, на моё покрасневшее лицо, на закатившиеся глаза, и в его взгляде читалась не просто страсть, а нечто первобытное, тёмное и безраздельное — власть над самой моей жизнью в момент наивысшего наслаждения.
Всё напряжение, что копилось с каждого его движения, с каждого сжатия его пальцев на моей шее, вырвалось наружу в ослепительном, сокрушительном взрыве.
Моё тело выгнулось дугой, беспомощно и судорожно, немой крик застыл на губах. Волны оргазма прокатились по мне, такие сильные, что границы между болью и наслаждением исчезли полностью.
Он не останавливался. Пока моё тело ещё трепетало в конвульсиях, он продолжал вбиваться в меня, его движения стали ещё более резкими, безжалостными, будто он хотел проникнуть в самую душу.
Воздуха уже почти не хватало, в глазах потемнело, и я инстинктивно вцепилась в его руку на своей шее, не в силах вымолвить ни слова.
И тогда, с низким, сдавленным рыком, он вогнал себя в меня ещё несколько раз, глубоко, до предела, и я почувствовала, как его тело напряглось. Его рука медленно, почти нежно, разжалась и отпустила мою шею.
Воздух с шипением ворвался в лёгкие, заставляя меня судорожно кашлять.
Я лежала на столе, полностью разбитая, дрожащая, чувствуя, как он всё ещё находится во мне, и наша смешанная влажность медленно растекается по коже. Его тяжёлое тело обрушилось на меня, он опустил голову мне на грудь, и его дыхание было таким же частым и прерывистым, как моё.
Мы лежали так в полной тишине, нарушаемой лишь нашим тяжёлым дыханием. Никто из нас не говорил ни слова.
Что можно было сказать после этого?
Все слова казались бы фальшивыми и ненужными