25. Жизнь на взводе.
Не забывайте ставить звезды! Это важно) Мне будет очень приятно.
С того момента прошёл почти месяц.
Май нежно опустился на Барселону, окутав город предвкушением лета. Воздух, ещё недавно сырой и колючий, стал теплее и мягче, в нём витали запахи цветущих жасмина и апельсиновых деревьев.
Для меня, выросшей в куда более суровом климате, эта перемена была едва заметна — просто стало комфортнее. Но для Валерио, существа, буквально сотканного из солнечного света и жары, это был глоток живительного эликсира.
Он словно воспрял духом. Исчезла та мрачная, сжатая пружиной напряжённость, что сквозила в нём всю долгую зиму.
Его шаги стали легче, осанка — более раскованной. Он реже прятался в душных, искусственно нагретых кабинетах и чаще появлялся в саду особняка или на открытых террасах, подставляя лицо ласковому, но ещё не палящему солнцу.
Даже его вечное ворчание по поводу «этой проклятой сырости» сменилось редкими, почти довольными комментариями о том, что «наконец-то можно дышать».
Эта перемена в нём была заметна во всём.
В том, как он теперь проводил утренние совещания не в кабинете, а у бассейна, с чашкой кофе в руке. В том, как его раздражительность, обычно острая как бритва, притупилась, уступив место чему-то, отдалённо напоминающему спокойствие.
Он даже стал чуть более снисходительным.
Не добрым, нет, это слово никогда не подходило бы к Валерио Варгасу. Но его тирания приобрела оттенок почти что ленивой уверенности, а не яростного контроля.
Однажды днём я застала его в библиотеке. Он стоял у распахнутого окна, опёршись о косяк, и смотрел на просыпающийся сад. На его лице не было привычной маски скучающего превосходства — лишь задумчивое, почти умиротворённое выражение.
— Наконец-то, — произнёс он, не оборачиваясь, словно чувствуя моё присутствие. — Можно будет вытащить тебя на яхту. Без риска, что ты замёрзнешь и превратишься в ледышку, а я сойду с ума от этого вечного холода.
И я поняла, что с приходом тепла не только природа пробуждалась от спячки. Пробуждался и он.
Сегодня мы завтракали в беседке, утопающей в зелени проснувшегося сада. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, отбрасывая кружевные тени на стол. Снова всё вернулось к подобию нормальности, к этой странной, условной идиллии, которую он умел создавать вокруг себя.
Я сидела и смотрела на него, и осознание накрыло меня с новой силой. Я была у Валерио уже почти год.
Целый год мать его, я выживала тут.
Среди выстрелов, отравлений, унижений, невыносимой близости и леденящих душу откровений.
И я выжила.
— Я всё-таки хочу тебя трахнуть в примерочной бутика, Анна, — его голос, ровный и задумчивый, вернул меня к реальности. Он отхлебнул кофе, глядя на меня поверх края чашки. — Вот прям хочу и не могу отвязаться от этой мысли.
Я вздохнула, откладывая вилку.
— Спасибо за приятное аппетита. Очень романтично.
— Всегда пожалуйста, — он улыбнулся своей хищной, довольной улыбкой, от которой по спине бежали мурашки, и всегда было непонятно — от страха или возбуждения. — Как насчёт того, чтобы поехать в тир после завтрака? Чтобы ты дальше продолжала оттачивать своё мастерство.
— Я ведь уже умею стрелять, — парировала я. — Вполне прилично, если ты не забыл.
— Ну, надо ведь ещё, — он подмигнул мне, и в его глазах заплясали знакомые опасные огоньки. — Чтобы рука точно не дрогнула в решающий момент.
Я прищурилась, чувствуя, как в груди закипает знакомый, едкий протест, смешанный с мазохистским любопытством.
— Хочешь, чтобы следующая моя пуля попала тебе прямо в сердце? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно, без дрожи.
Он откинулся на спинку стула, и его улыбка стала ещё шире, почти блаженной. Он медленно облизнул губы, словно пробуя на вкус саму идею.
— Да, — выдохнул он, и в этом одном слове была вся его суть — извращённая, одержимая, жаждущая предельной интенсивности даже в собственной потенциальной гибели. — Именно этого я и хочу. Чтобы ты целилась точно. Без сомнений.
В его глазах не было шутки. Было вызов. Приглашение к танцу на краю пропасти, где единственной музыкой был бы выстрел, а финальным движением — пуля, выпущенная рукой той, кого он сам же и научил держать оружие.
И самое ужасное было то, что в глубине души я понимала — однажды я действительно могу это сделать. И он, чёрт возьми, знал это и ждал.
— Ну, поехали, — с показным безразличием вздохнула я, отодвигая тарелку. — Только сначала переоденусь во что-то более подходящее для стрельбища, а не для воскресного бранча.
— Ещё тебе надо будет... — он откинулся на спинку стула, его взгляд стал аналитическим, изучающим мою фигуру так, будто оценивал не женщину, а потенциальное оружие. — Наверное, научиться постоять за себя в физическом плане. Без ствола.
Я подняла бровь, наливая себе ещё немного апельсинового сока.
— Научишь драться? Серьёзно?
— Да, — коротко кивнул он. — Чтобы могла заместо пистолета пустить в ход либо кулаки, либо нож. Чтобы уж наверняка, мятежная принцесса.
Несмотря на всю абсурдность ситуации, предложение звучало заманчиво. Овладеть навыком, который давал бы силу, исходящую от меня самой, а не из холодного куска металла в моей руке.
— Хорошо, — согласилась я, глядя на него прямо. — Учи, мятежный придурок.
Он фыркнул, и по его лицу расплылась широкая, самодовольная улыбка.
— Вот оно как, — он покачал головой, делая вид, что оскорблён. — А почему не «мятежный красавчик»?
— Недотягиваешь, — парировала я, поднимаясь из-за стола. — Для «красавчика» не хватает... Скажем так, человечности. А вот «придурок» сидит идеально.
Он приложил руку к сердцу с преувеличенно трагическим видом.
— Я обиделся. Глубоко и искренне. Ты ранила хрупкую мужскую душу испанского мачо.
— Выжмешься, — отмахнулась я, уже направляясь в дом, чтобы переодеться. — Твоя «хрупкая душа» выдерживает вид собственных кишков, не говоря уже о моих оскорблениях. Встречаемся у машины через десять минут, учитель.
— Жду, ученица! — крикнул он мне вслед, и в его голосе слышалось неподдельное, почти мальчишеское оживление. — Готовься к тому, что я буду с тобой суров! Будем ставить удар!
Я шла по коридору, и на моих губах играла неуловимая улыбка.
Это было безумием.
Он готовил из меня оружие против самого себя, против всего своего мира.
В конце концов, какая ещё пара могла бы обсуждать уроки рукопашного боя сразу после завтрака, словно это планирование пикника?
Через десять минут я вышла из особняка. На мне были практичные тёмные джинсы и простой топик с рукавами, волосы туго стянуты в высокий хвост, чтобы ничего не мешало. Валерио, уже ожидавший у машины, окинул меня оценивающим взглядом.
— И не смей говорить мне переодеваться, — предупредила я его, прежде чем он успел открыть рот, и скользнула в низкое сиденье его новенького ламборгини — очередной игрушки, появившейся в гараже на прошлой неделе.
— Так и хотелось, — с притворной досадой вздохнул он, занимая место за рулём.
Двигатель рыкнул, и машина с места рванула с привычной для него стремительностью.
— Сегодня чисто пистолеты? — уточнила я, глядя на мелькающие за окном улочки.
— Да, — кивнул он, ловко орудуя рулём. — А потом уже и драться будем. Буду молиться, что в наших будущих ссорах ты будешь пускать в ход кулаки, пули. Меня это дико возбуждает.
Я повернулась к нему, не веря своим ушам.
— Возбуждает, когда тебя бьют?
— Только когда это ты, — парировал он, не отрывая глаз от дороги, но на его губах ухмылка. — Представляю твое разъярённое личико, сжатые кулачки... Да, это работает.
— Мне очень приятно, спасибо, что делишься такими интимными подробностями, — сухо поблагодарила я, качая головой.
Вскоре мы подъехали к знакомому безликому зданию, его «тиру».
Мы вышли из машины, и он, не говоря ни слова, повёл меня к чёрному, как вход в преисподнюю, проёму двери. Здесь стирались все наши словесные дуэли и условные перемирия. Здесь оставались только он, я, оружие и та тёмная, необъяснимая связь, что завязывалась между нами с каждым выстрелом.
Валерио провёл меня к стойке у стрелковой линии, где на зелёном сукне уже лежали несколько пистолетов — его личная коллекция, чистая и готовая к работе.
Я, не дожидаясь его команд или насмешливых комментариев, привычным движением взяла ближайший «Глок».
Проверила вес в руке, щёлкнула затвором, чтобы убедиться в патроне в патроннике, бегло осмотрела магазин и чётким, отработанным движением большого пальца сняла с предохранителя. Затем развернулась к мишеням и, приняв стойку, которую он когда-то вбивал в меня своим телом, начала стрелять.
Грохот выстрелов оглушительно раскатился под сводами тира.
— Ну всё, уже и без моего разрешения всё делаешь! — его голос, полный преувеличенного возмущения, но с явной ноткой одобрения, прорвался сквозь какофонию. — Сама взяла, сама сняла с предохранителя! Совсем от рук отбилась, мятежная принцесса!
В этот момент мишени в дальнем конце коридора пришли в движение, поплыв в разные стороны по сложной траектории.
Мой разум мгновенно переключился.
Я перестала слышать его. Дыхание выровнялось, тело запомнило правильное положение.
Пули ложились в цель — не все в «яблочко», но все в область жизненно важных органов. Я двигалась вместе с мишенями, поворачивая корпус.
Когда магазин опустел, и последняя гильза со звоном упала на бетон, в тишине, оглушительной после грохота, раздались его медленные, насмешливые аплодисменты.
— Браво, — произнёс он, подходя ближе. Его взгляд скользнул по дымящемуся стволу в моей руке, а затем уставился на меня. — Просто браво. Ученица превзошла учителя. Осталось только научиться не моргать при выстреле.
— Ну вот, я уже хорошо стреляю. Видишь? — я бросила пустой пистолет на стойку с таким видом, будто только что завершила рядовую тренировку, а не демонстрировала убийственный навык, который сама же от него и переняла.
Его губы растянулись в медленной, одобрительной ухмылке. Он не стал комментировать мою технику или хвалить. Вместо этого он подошёл к дальнему сейфу, щёлкнул кодовым замком и извлёк оттуда другой предмет — более массивный, с длинным стволом и прикладной коробкой. Автомат Калашникова.
— Давай тогда автомат, — предложил он, протягивая его мне так же буднично, как если бы передавал салфетку за завтраком.
Я на секунду замерла, глядя на оружие, ставшее символом целой эпохи и бесчисленных войн.
— Будто я с этим монстром буду бегать, — скептически фыркнула я, хотя руки уже сами потянулись принять его. Вес был совсем другим, более основательным и грозным.
— В бою все средства хороши, мятежная принцесса, — парировал он, его тон был нарочито поучительным. — Особенно если этот бой — за твою жизнь. Пистолет — для ближней дистанции и скрытности. Это же... — он похлопал по прикладу, — Для тех случаев, когда нужно вежливо попросить целую комнату недругов лечь на пол и не шевелиться.
Я взяла автомат в руки, привыкая к его балансу.
— Ладно, учи, — сдалась я, прижимая приклад к плечу. — Покажи, как с этим «вежливо разговаривать».
Его глаза блеснули в полумраке тира, и он встал сзади меня, его руки легли поверх моих, чтобы скорректировать хват.
— Первое правило, — его голос прозвучал у самого уха, деловой и сосредоточенный, — Не бороться с отдачей. Принять её. Позволить оружию жить своей собственной жизнью в твоих руках. А твоя задача — просто направлять его гнев в нужную сторону.
Я резко развернулась, и ствол автомата, тяжёлый и безжалостный, оказался направленным прямо в его грудь.
Но он лишь улыбнулся. Широко, спокойно, с тем самым безумным блеском в глазах, который говорил, что для него это — не угроза, а язык, на котором мы общались.
Высшая форма доверия и вызова одновременно.
Я тоже улыбнулась ему в ответ — коротко, остро, без тени страха. Затем так же резко, плавно развернулась обратно к мишеням, словно ничего не произошло.
Наше «доброе утро» в этом мире стали и пороха.
И он начал объяснять. Его голос был ровным и инструктивным, лишённым привычной насмешки.
— Отдача будет сильнее, сериями. Не пытайся её остановить, веди ствол следом за целью. Короткие очереди. По два-три выстрела. Дыши...
Я слушала, впитывая каждое слово, каждую поправку в хвате, которую он делал своими руками. Затем прижала приклад плотнее к плечу, сделала глубокий вдох и нажала на спуск.
Оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот заполнил тир. Автомат ожил в моих руках, затвор застучал, выплёвывая гильзы градом. Отдача вбивала приклад в плечо с грубой, первобытной силой, но я, следуя его совету, не боролась с ней, а направляла этот хаос, ведя ствол по линии двигающихся мишеней.
Когда я отпустила спуск, в ушах стоял оглушительный звон. Пороховой дым щекотал ноздри. Мишени вдали были изрешечены, некоторые почти снесены.
Я опустила автомат, чувствуя, как дрожат от напряжения руки, и повернулась к нему.
— Ну что? — спросила я, и в моём голосе звучала не гордость, а скорее требование оценки.
Оценки его же творения.
Он смотрел на меня, на дымящийся ствол, на моё лицо, покрытое лёгкой испариной. И в его взгляде читалось нечто большее, чем одобрение. Читалось удовлетворение скульптора, видящего, как глина в его руках обретает именно ту форму, которую он задумал.
— Замечательно, — улыбнулся он. — Мне очень нравится, как ты с ним обращаешься.
Я улыбнулась в ответ, ощущая в мышцах приятную усталость и лёгкую дрожь от адреналина. Поставила автомат на стойку.
— Всё, теперь хочу поесть, — заявила я, снимая защитные наушники. — Может, погулять? Сменить обстановку.
— Ну, пошли, — с преувеличенной неохотой вздохнул он, но по блеску в его глазах было ясно, что предложение ему по душе. — Пошли в магазин, купим тебе новой одежды, — его рука скользнула по моему бедру, властно и привычно.
— Нет, — парировала я, уклоняясь от прикосновения и направляясь к выходу. — У меня всё есть. Мне не нужны твои подарки.
— Я всё равно тебя там когда-нибудь трахну, — заявил он с невозмутимой уверенностью, следуя за мной по пятам. — В примерочной. Это вопрос времени. Хочешь, махнём на вертолёте? Осмотрим город с высоты.
Я приостановилась, делая вид, что обдумываю предложение.
— Я подумаю.
— Думай быстрее, — он опередил меня и распахнул передо мной тяжёлую дверь, впуская внутрь поток слепящего солнечного света.
Я щурясь вышла на улицу и направилась к его ламборгини.
— Я подумала. Ответ — нет, — бросила я через плечо и скользнула в кожаное кресло пассажира.
Он фыркнул, обходя машину, чтобы сесть за руль.
— Скучно ты живёшь, мятежная принцесса. Отказываешься от всех моих предложений.
— Я делаю тебе одолжение, — сказала я, глядя в окно, пока он заводил двигатель. — Если бы я соглашалась на всё, ты бы очень быстро потерял ко мне всякий интерес. А так... — я обернулась и встретилась с его взглядом, — Так ты вечно в тонусе. Вечно в ожидании. Это же гораздо веселее, правда?
Он громко рассмеялся, его смех прозвучал искренне и громко, заглушая на секунду рёв мотора.
— Чёрт возьми, Анна, но ты права. Ладно, поедем просто покушаем. Но примерочная когда-нибудь будет моей.
Мы тронулись с места, и я откинулась на спинку кресла, пряча улыбку.
Мы подъехали к элегантному ресторану с открытой террасой, выходящей на набережную. Сели за столик у самого парапета. Валерио беглым взглядом изучил меню и заказал на двоих, не спрашивая моё мнение, — он уже знал мои предпочтения.
Пока мы ждали еду, он, отхлебнув вина, с насмешливой ностальгией в голосе произнёс:
— Скоро туристы наедут, заполонят всё это место. А когда-то и ты была одной из них.
— Да, — парировала я, разламывая хлебную палочку. — Пока меня не украли с улицы и не выставили на аукцион, а потом не купил самодовольный индюк.
Он приложил руку к сердцу с преувеличенно оскорблённым видом.
— Почему сразу индюк? Я павлин. Великолепный, яркий павлин. Ты должна признать мою эстетическую ценность.
Я не сдержалась и рассмеялась.
Когда подали еду, я, пробуя салат, спросила:
— Как там в питомнике? Ты ведь снабжаешь свою покупку деньгами, да? Чтобы они ни в чём не нуждались.
— Да-да-да, — покивал он, с аппетитом нарезая стейк. — Не волнуйся, мятежная филантропка. Там работают самые лучшие ветеринары и смотрители. Всё на мои деньги. Им лучше, чем некоторым людям в этом городе.
— Отлично, — я искренне улыбнулась.
В такие моменты сложная мозаика нашей связи обретала новый фрагмент — тот, где он, циничный и жестокий, тратил ресурсы на спасение бездомных животных, потому что когда-то я попросила его «стать живым».
Мы ели в комфортном молчании, нарушаемом лишь криками чаек и отдалённым городским шумом.
— Ну, насчёт вертолёта я, может, и не против, — сказала я после паузы, поддаваясь внезапному порыву. Солнце, еда и необычно спокойная атмосфера делали своё дело.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах вспыхнул азарт.
— Прыгала с парашютом когда-нибудь? — спросил он, откладывая вилку.
— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как внутри что-то замирает от смеси страха и любопытства.
— Хочешь? — его вопрос прозвучал не как предложение, а как вызов. Прямой и недвусмысленный.
Я пристально посмотрела на него, пытаясь понять подвох.
— Минуту назад ты, вроде бы, предлагал трахаться в вертолёте, а теперь вдруг парашют? Это какая-то новая извращённая фантазия?
— Сплюнь быстрее! — он фыркнул, делая вид, что возмущён, но его глаза смеялись. — Какой трах... Я элегантный джентльмен, серьёзный и воспитанный человек. Да, предлагал, — признал он без тени раскаяния. — Но сейчас я спрашиваю про парашют. Чистое, возвышенное приключение. Хочешь прыгнуть?
Я задумалась на секунду, представляя себе свободное падение, ветер, свистящий в ушах, и бездну под ногами.
— Можно, — наконец сказала я, пожимая плечами, как будто соглашалась на прогулку в парк. — Почему бы и нет. В конце концов, что может пойти не так, если за мою жизнь будет отвечать человек, который сам регулярно подставляет меня под пули?
— Вот и славно, — он ухмыльнулся, его взгляд сиял торжеством. — Организую. В ближайшие дни. Готовься, мятежная принцесса. Научим тебя парить или, по крайней мере, эффектно падать.
Он допил своё вино, и в его позе читалась удовлетворённость человека, который только что запланировал себе новое, захватывающее развлечение.
А я сидела и думала о том, что наша жизнь, кажется, снова собирается сделать очередной головокружительный вираж. С вертолёта и с парашютом.
Потому что с ним скучно не бывало никогда.