24. Теракт.
Не забывайте ставить звёздочки — это важно!
Валерио завёл меня в какую-то тёмную, слабо освещённую комнату — возможно, подсобку или кабинет для переговоров.
Он резко прижал меня к стене, и его губы грубо нашли мои. Я ответила на поцелуй, но моё тело было ватным, меня слегка покачивало, а голова плыла так, что я едва могла стоять.
Затем он с силой бросил меня на пол, и прежде чем я успела сообразить что-либо, он уже навис сверху, его руки грубо раздвигали мои ноги.
— Валерио, погоди... — выдохнула я очень тихо, голос был слабым, нитевидным, тонущим в алкогольном тумане.
И тут я принюхалась. Запах... Парфюм был не тот.
Тот, знакомый, дорогой и терпкий аромат Валерио, который я узнавала с закрытыми глазами, здесь отсутствовал. Чувствовался другой, более резкий и дешёвый запах.
«Или мне просто мерещится?» — пронеслось в затуманенном сознании.
«Валерио» стал задирать моё платье. Я пыталась оттолкнуть его, но мои руки были тяжёлыми и непослушными, а разум отказывался фокусироваться.
Всё происходило как в дурном сне.
Внезапно дверь приоткрылась. Сначала аккуратно, и кто-то замер на пороге на секунду, оценивая ситуацию.
— Что за хуйня?! — громовой раскат голоса Амадо разорвал тишину.
Он ворвался в комнату, подбежал и с силой отшвырнул мужчину, находившегося сверху на мне. Тот, потеряв равновесие, грузно рухнул на пол и затих, не двигаясь.
— Анна! — Амадо опустился передо мной на колени, его лицо было искажено не привычной насмешкой, а чем-то другим — резким и яростным. — Анна, слышишь меня?
Он стал трясти меня за плечи, пытаясь привести в чувство. Затем, не дожидаясь внятной реакции, он резко поднял меня и закинул себе на плечо, как мешок.
— Пиздец тебе, мужик, — снова прорычал он, уже обращаясь к тому, кто лежал на полу. Он наклонился и, не отпуская меня, схватил того за шиворот.
Амадо понёс меня, болтающуюся у него на плече, по коридору.
Одной рукой, которой он держал меня за ноги, он же оттянул сползшее платье, пытаясь прикрыть мои оголённые ноги и сохранить остатки моего достоинства. Мир плыл перед моими глазами вверх тормашками.
Я видела его спину, его напряжённую шею и то, как он, не останавливаясь, волок за собой того, кто притворялся Валерио.
В голове, несмотря на опьянение и шок, зажглась единственная, ясная и леденящая мысль: это была ловушка.
И Амадо, как ни парадоксально, оказался тем, кто в неё вломился. И сейчас он уносил меня прочь, а его лицо, мелькавшее в перевёрнутом ракурсе, выражало не насмешку, а холодную, безжалостную ярость.
Видимо, мы вернулись в главный зал. Яркий свет бил в глаза, заставляя щуриться. Десятки лиц, обращённых ко мне, плыли в мутной пелене. Шёпот, смешавшийся с музыкой, затих. Все смотрели на меня.
— Валерио! — громко, на весь зал, позвал Амадо.
Он поставил меня на пол прямо перед ним. Мои ноги тут же подкосились, и я бы рухнула, если бы Амадо не подхватил меня под спину, удерживая в полувертикальном положении.
— Вал... — я попыталась улыбнуться ему, но улыбка получилась кривой и неосмысленной.
— Анна? Что с ней, блять? — Валерио округлил глаза, его взгляд метнулся с моего потерянного лица на Амадо.
Амадо, не отпуская меня, схватил меня за щёки и пристально посмотрел мне в глаза, будто пытаясь что-то прочесть в расширенных зрачках. Затем он аккуратно, почти бережно, передал меня в руки Валерио.
— Наркота, — коротко и без эмоций отчеканил Амадо.
В моей голове пронеслась абсурдная, весёлая мысль.
— Тут два Валерио? — я рассмеялась, чувствуя, как всё тело сотрясается от хихиканья. — Два Валерио по цене одного... Хе-хе... Как классно. Экономия!
Я захихикала снова, но в зале воцарилась гробовая тишина.
Особенно не до смеха было самому Валерио. Его взгляд упал на того самого мужика, которого Амадо до сих пор тащил за собой и который теперь лежал на полу, постанывая.
В этот момент Амадо разжал пальцы, и тело бесформенно осело на паркет.
К нам подошли Мартин, Фабио с бледной Еленой и хмурый Кристиан.
Я посмотрела на них и помахала рукой, чувствуя себя центром вселенной.
— Привет! — весело воскликнула я, вскинув руки, что едва не заставило меня потерять равновесие. — У нас сегодня день рождения! — Я обняла Валерио крепче за шею и повисла на нём, как плющ.
Что со мной происходит?
Непонятно. Но мне было так беззаботно и весело.
— Анна, успокойся, — тихо, с лёгким укором взмохнул Фабио.
— Она мне такой нравится, — фыркнул Мартин, но тут же замолк под тяжёлым взглядом Валерио.
— Валерио, куда ты меня уводил? — прошептала я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь поймать фокус.
Валерио не ответил мне. Его взгляд, тёмный и смертельно опасный, был прикован к Амадо.
— Расскажи мне, что было, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что, казалось, стекла задрожали.
— Я пошёл в туалет, ну, поссать нормально, — начал Амадо, его голос был ровным, но в глазах читалась холодная ярость. — Захожу и вижу, что эта тварь, — он снова пнул ботинком лежащего мужика, — На твоей Анне лежит и пытается снять с неё трусы. Она только и говорила: «Валерио, Валерио...».
Я нахмурилась, пытаясь просеять обрывки памяти сквозь вату в голове. Я помнила, как с меня пытались стянуть трусы, но чтобы я повторяла его имя? Этого я не помнила. Или просто не хотела помнить?
Потом моё внимание переключилось на Елену.
— Елена! — я повернулась к ней и широко, глупо улыбнулась. — Привет.
Я потянулась к ней и потрепала её по щеке влажной, неустойчивой ладонью. Затем, прежде чем кто-либо успел среагировать, я ткнула пальцем ей прямо в нос.
Она ахнула и прикрыла нос рукой, смотря на меня широко раскрытыми, шокированными глазами.
Забыв обо всём, я снова повернулась к Валерио и, держась за его плечи, начала покачиваться в такт доносящейся музыке, пытаясь танцевать, хотя мои ноги едва слушались.
— Танцуем! — объявила я ему в лицо, продолжая своё неуклюжее покачивание.
Весь мир для меня в этот момент сузился до его напряжённого лица и до этого весёлого, пьяного и наркотического угара, в котором я тонула.
Я не понимала тяжести ситуации, не видела смертельной опасности в глазах Валерио и холодной ярости в глазах Амадо. Я просто танцевала.
— Ренато! — резко крикнул Валерио, и его голос, как хлыст, прорезал гулкую тишину зала.
Ренато появился рядом мгновенно, его лицо было каменным и собранным.
— Забери этого мужика, — Валерио кивнул в сторону тела, лежащего на полу. В его глазах бушевала буря, но голос оставался ледяным.
Ещё один охранник подошёл, и вдвоём они подняли бесчувственного мужчину под руки, чтобы увести его.
Я, всё ещё витая в своих пьяно-наркотических облаках, наблюдала за этим с наивным любопытством.
— А чего мы не танцуем? — громко и весело спросила я, озираясь по сторонам. — Танцуйте! Все танцуйте! — я рассмеялась, снова попытавшись затопать ногами.
Но Валерио резко развернулся ко мне. Он не кричал, не хватал меня. Он просто посмотрел. Его взгляд был таким тяжёлым, острым и полным такой сконцентрированной ярости, что он буквально пригвоздил меня к месту.
Моя глупая улыбка замерла на лице.
— Посмотрите за ней, — его фраза, брошенная в сторону Амадо, прозвучала как приказ.
Он снова взял меня и почти толчком передал обратно в руки Амадо. Затем, не глядя больше ни на кого, он развернулся и пошёл за Ренато и охранником, уносившим того мужчину. Его спина была прямой, а шаги — быстрыми и решительными.
— Куда это он? — я попыталась вырваться и пойти за ним, инстинктивно чувствуя, что происходит что-то важное.
Но железная хватка Амадо не ослабла.
— Стой на месте, — прошипел он мне прямо в ухо, и в его голосе не было ни насмешки, ни привычного подтрунивания. Была лишь жёсткая команда, не терпящая неповиновения.
Его рука плотно обхватила мою талию, удерживая меня рядом с собой, пока Валерио скрывался в глубине зала, унося с собой обещание расплаты.
— Состояние, надо признать, выглядит почти поэтично, — заметил Фабио, его голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая, отстранённая ирония. — Она буквально цветёт на глазах, правда, ядовитым, одурманенным цветком. Эфемерная красота, предшествующая полному увяданию.
Его слова словно просочились сквозь
пелену в моём сознании и нажали на какую-то невидимую кнопку. Волна тошноны, внезапная и всесокрушающая, подкатила к горлу.
— Ой... — я слабо вздохнула, и мир вокруг поплыл. — Что-то... Мне так плохо...
— Блять! — резко, без тени своей обычной напускной небрежности, выругался Амадо.
Его глаза метнулись по сторонам, он схватил с ближайшего стола металлическое ведро, доверху наполненное льдом и бутылками шампанского. С размаху он высыпал содержимое на пол — лёд и осколки стекла разлетелись с грохотом.
И как раз в этот момент меня вывернуло. Моё тело согнулось пополам в мучительном спазме, и меня начало рвать с такой силой, будто наизнанку выворачивало не желудок, а саму душу.
Казалось, я выплёвываю собственные внутренности.
В этот момент Кристиан, до сих пор молча наблюдавший, поднял голову. Его голос, властный и не терпящий возражений, прозвучал на весь зал:
— Всем покинуть помещение! Приём окончен! Немедленно!
Гости, до этого замершие в оцепенении, бросились к выходам, спешно и безмолвно, как стадо, почуявшее хищника.
Зал опустел за считанные секунды, оставив лишь нашу группу и звук моих безостановочных, мучительных спазмов, эхом отдававшихся в пустом пространстве.
— Ей вкололи что-то серьёзное, — констатировал Мартин, его обычно насмешливый тон сменился деловой констатацией. Он смотрел на меня с клиническим интересом. — Реакция нетипичная для простого алкоголя с наркотиком.
— Согласен, — добавил Фабио, скрестив руки на груди. — Больше похоже на коктейль. Сильнодействующий релаксант, смешанный с галлюциногеном, и всё это на алкогольной основе. Идеальный рецепт, чтобы полностью отключить волю и обезопасить жертву. Отрава, приправленная дурманом.
Амадо в это время, стоя на коленях рядом со мной, не выпускал из рук ведро. Одной рукой он крепко держал мои взмокшие от пота волосы, отводя их ото лба, чтобы они не мешались. Его лицо было напряжённым и сосредоточенным, все следы акульей улыбки исчезли, сменившись чем-то другим — не сочувствием, а скорее холодной, яростной решимостью.
— Держись, Аннушка, — прошипел он так тихо, что, возможно, это было предназначено только для меня. — Всю эту дрянь из себя выведи.
— Больно... — простонала я, впиваясь пальцами в собственный живот, где будто крутили раскалённые ножи.
Очередной спазм согнул меня пополам, и меня снова вырвало. На этот раз в мутной жиже плавали кроваво-красные прожилки.
— Кто-нибудь, срочно, воды! — приказ Амадо прозвучал резко, отсекая все остальные разговоры. В его голосе не было паники, лишь холодная, отточенная эффективность.
Елена, побледневшая, но собранная, тут же поднесла высокий стакан с чистой водой. Амадо, не выпуская меня из-под контроля, схватил меня за щеки, заставив инстинктивно приоткрыть рот, и начал вливать воду. Она была прохладной и обжигающей одновременно. Мой организм, измученный ядом, тут же взбунтовался.
Я захлебнулась, вода смешалась с желудочным соком и выплеснулась обратно в ведро.
— Лимон! Срочно, есть лимон? — крикнул Мартин, его взгляд метнулся по опустевшему залу.
Один из замерших у стены официантов бросился к бару и через мгновение вернулся, протягивая на салфетке дольку свежего лимона. Мартин, с непривычной для него быстротой, подхватил её и передал Амадо.
Тот, не медля ни секунды, с силой сжал дольку прямо у меня над ртом. Едкий, кислый сок брызнул мне на язык и в горло. Спазм был мгновенным и настолько сильным, что я закашлялась, из глаз брызнули слёзы.
— Глотай, чёрт возьми, — сквозь зубы прошипел Амадо, снова поднося ко мне стакан с водой.
На этот раз я, всё ещё кашляя, сделала несколько маленьких, судорожных глотков. Вода, смешанная с резкой кислотой лимона, обожгла пищевод, но на этот раз осталась внутри.
— Похоже на внутреннее кровотечение, — голос Фабио был безжалостно спокоен, как у патологоанатома, констатирующего факт. — Эти красные прожилки... Слизистая желудка не выдержала коктейля. Нужен не вода, а врач. И немедленно.
Амадо, всё ещё стоя на коленях, поднял на него взгляд. Его разноцветные глаза горели холодным огнём.
— Ты думаешь, я не понимаю? Но пока врача нет, мы можем либо смотреть, как она истекает кровью, либо пытаться промыть эту дрянь из неё. Выбор небольшой.
Он снова поднёс ко мне стакан, его рука была твёрдой и не дрожала.
— Пей. Маленькими глотками. Вызывайте кого надо, — это уже было обращено ко всем остальным, — А я пока буду держать её здесь, на этой стороне жизни.
Кажется, мои глаза начали закатываться, веки становились свинцовыми, а сознание уплывало в тёмную, холодную пустоту. Но каждый раз, когда тьма начинала смыкаться, по моей щеке раздавался резкий, оглушающий шлепок.
— Эй, блять! Анна! — голос Амадо рубил тишину, как нож. — Ты не сдохнешь. Слышишь? Ты не оставишь Валерио одного.
Его слова доносились сквозь густой туман, смешиваясь с физическим шоком от пощёчины. Снова в моём рту взрывалась едкая кислота лимонного сока, заставляя меня давиться и кашлять, а следом — прохладная вода, которую я уже почти не чувствовала.
Меня бросало то в леденящий, пронизывающий до костей холод, то в лихорадочный, испепеляющий жар. Потом, сквозь хаос ощущений, я смутно осознала появление новых людей, быстрых и эффективных.
Чьи-то уверенные руки перевернули меня на бок. Потом — резкая, давящая боль в горле, когда что-то твёрдое и гибкое — трубку — стали проталкивать вниз, прямо в желудок.
Это было ужасающе, невыносимо, ощущение удушья и вторжения одновременно.
Затем хлынула вода. Холодная, безжалостная, литрами, напрямую внутрь, растягивая и без того спазмированный желудок.
Почти сразу же начались новые, ещё более мучительные спазмы, выворачивающие меня наизнанку, выталкивая обратно мутную, отравленную жидкость. Это был безжалостный, индустриальный процесс очистки.
Они не просто помогали — они промывали меня, как сосуд, с циничной клинической точностью.
Амадо отошёл в сторону, уступив место профессионалам, но его взгляд, тяжёлый и неотрывный, я чувствовала на себе даже с закрытыми глазами.
Он стоял на страже, наблюдая, как из меня буквально вымывают жизнь, которую кто-то так хотел отнять. И в его молчании читалось не сочувствие, а та же яростная решимость, что и в его словах: я не имела права уйти. Потому что моя смерть стала бы личным оскорблением для него и, как он верно подметил, непростительным предательством по отношению к Валерио.
В этом аду даже право умереть у меня было отнято.
— Где Валерио? — тихо, но чётко спросила Елена, её взгляд беспокойно скользнул по опустевшему залу в поисках знакомой фигуры.
— Убивает того придурка, либо пытает. Не знаю, — ответил Фабио, делая глоток вина из бокала, который он, кажется, так и не выпускал из рук. Его тон был таким же бесстрастным, как если бы он комментировал погоду. — В подобных ситуациях он предпочитает разбираться лично. Особенно когда дело касается его собственности.
В этот момент врачи закончили свой безжалостный ритуал очистки. Трубку извлекли, и я рухнула на бок, дрожащая, пустая и совершенно разбитая, но уже не в том агонизирующем хаосе, что был прежде. Воздух снова ворвался в лёгкие, холодный и невероятно ценный.
Один из врачей, тот, что руководил процессом, вытер руки и обратился к присутствующим на испанском, его голос был усталым, но профессионально-уверенным:
— Todo salió bien, pero la sangre aún tiene restos. Se lavó todo del estómago. (Всё прошло успешно, но дрянь ещё в крови. Из желудка вымыли всё.)
Мартин, стоявший чуть поодаль, кивнул, его лицо оставалось невозмутимым.
— ¿Estas libre entonces? (Свободен тогда)
Врач коротко кивнул в ответ, уже упаковывая своё оборудование. Его работа здесь была закончена. Физическая угроза миновала, но химический яд всё ещё циркулировал в моих венах, а последствия психологической травмы и унижения только предстояло осознать.
Я лежала на холодном полу, приходя в себя, и слышала этот обмен репликами, словно доносящийся из-под толстого слоя воды. «Убивает того придурка...»
Эти слова отозвались в моей опустошённой голове странным, двойным эхом.
С одной стороны — животный ужас перед той расправой, что учинял Валерио где-то в подвалах этого здания. С другой — тёмное, примитивное удовлетворение, что мой мучитель получит по заслугам.
Амадо, наблюдавший за мной всё это время, наконец присел на корточки рядом. Его разноцветные глаза изучали моё лицо.
— Ну что, Аннушка, — прошептал он, и в его голосе снова появились знакомые нотки насмешки, но на этот раз приглушённые, почти усталые. — Приветствуешься обратно в мир живых. Надеюсь, тебе понравилась экскурсия в ад.
— Мне холодно, — прошептала я, и мои зубы слегка стучали. Всё тело била мелкая дрожь, смесь шока, истощения и остаточного действия наркотиков. — И спать хочу.
— Спать нельзя, — твёрдо, без колебаний, парировал Амадо. Он всё ещё сидел на корточках рядом, его взгляд был пристальным и бдительным. — Пока эта дрянь полностью не выветрится из крови, ты должна оставаться в сознании. Надо подождать.
Его слова едва долетели до меня сквозь нарастающую волну усталости. Веки снова стали невыносимо тяжёлыми.
Внезапно чья-то тень упала на меня. Фабио, молча наблюдавший до этого, снял свой дорогой, идеально сидящий пиджак и аккуратно накинул его мне на плечи. Ткань была тёплой от тепла его тела и пахла дорогим табаком и парфюмом, совершенно чужим, но в данный момент — невероятно утешительным.
Затем сильные руки — я не видела чьи, возможно, Мартина или того же Амадо — осторожно подняли меня с пола и усадили на ближайший стул. Движения были бережными, но уверенными, с расчётом, чтобы моё ватное, непослушное тело не соскользнуло обратно на пол. Спинка стула стала твёрдой опорой, якорём в плывущем мире.
Я сидела, закутанная в чужой пиджак, чувствуя, как дрожь понемногу отступает, сменяясь всё тем же всепоглощающим желанием закрыть глаза и провалиться в небытие. Но Амадо, словно читая мои мысли, щёлкнул пальцами прямо перед моим лицом.
— Эй, нет. Никакого сна. Смотри на меня, — его голос был не грубым, но не допускающим возражений.
Он придвинул другой стул и сел напротив, его разноцветные глаза, как два бездонных колодца, приковывали мой взгляд, не давая ему уплыть.
— Будем болтать или просто сидеть. Но ты будешь в сознании. Поняла?
Время растянулось в тягучем, болезненном мареве. Я сидела, закутанная в пиджак, пытаясь не провалиться в сон под бдительным взглядом Амадо, когда тяжёлые шаги разорвали напряжённую тишину зала.
Вошел Валерио.
— Ну, ты бы хотя бы помылся, — безразличным тоном констатировал Амадо, его взгляд скользнул по фигуре Валерио.
Я подняла голову и почувствовала, как по телу пробежал холодок. При ближайшем рассмотрении картина была ещё более отталкивающей.
Его белая рубашка была испещрена алыми брызгами и тёмными, мокрыми пятнами, явно проступившими сквозь ткань. На шее и руках засохшие подтёки крови выделялись на смуглой коже резкими, ржавыми мазками. От него пахло железом, потом.
— В пизду этот душ, — отмахнулся Валерио, его голос был хриплым от напряжения.
Он остановился посреди зала, его грудь тяжело вздымалась.
— Это Саморано. Я их прибью. Всех. До последнего щенка в их помёте.
— Вопрос в том, как они пробрались через нашу охрану, — вступил Мартин, его обычно насмешливый тон сменился деловой остротой. — Система отлажена. Посторонние не проходят.
— Это был не посторонний, — Валерио выдохнул, и в его глазах плясали тени только что увиденного ада. — Это был живой снаряд. Суицидник. Ему внушили, запрограммировали, как собаку: приехать сюда под видом гостя, влить в неё отраву, — он кивнул в мою сторону, — Затем изнасиловать на глазах у всех и либо заставить её убить себя, либо сделать это самому, завершив спектакль. Публичное унижение и смерть. Чистый теракт.
В зале повисла гробовая тишина. Даже Амадо перестал улыбаться.
— Вопрос остаётся, — не отступал Мартин. — Как его впустили? Охрана пропускала только проверенных, только знакомых лиц.
Валерио медленно поднял взгляд, обводя присутствующих — Амадо, Мартина, Фабио, Кристиана. Его глаза, тёмные и бездонные, были похожи на дула пистолетов.
— Значит, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что слова, казалось, вбивались гвоздями в сознание, — Кто-то из этих «проверенных»... Кто-то из наших «знакомых»... Является предателем. Кто-то в этом зале дал ему пропуск.
— Проверим всех потом, — ровным, властным тоном заключил Кристиан, его слова повисли в воздухе не предложением, а приговором, отложенным до лучших, или худших, времён.
Валерио кивнул, коротко и резко, его взгляд ещё раз скользнул по присутствующим, высекая в памяти каждое лицо для будущего разбора. Затем он направился ко мне.
Он не спросил, не предложил помощи. Он просто наклонился, и его руки, всё ещё испачканные чужой кровью, уверенно подхватили меня — одна под колени, другая под спину. Я не сопротивлялась, не было сил. Моё тело обмякло в его руках, ватное и безвольное.
— Мятежная наркоманка, — прошептал он мне в волосы, и в его голосе не было ни насмешки, ни гнева. Была какая-то иная, усталая нота, которую я не могла идентифицировать.
Я откинула голову на его плечо, чувствуя под щекой грубую, запачканную кровью ткань его рубашки. Запах железа, пороха и его собственный, знакомый терпкий аромат смешались в странный, тревожный наркотик.
— Всё, поехали с этого дерьма, — с глухим, уставшим выдохом бросил он через плечо и понёс меня к выходу из опустевшего, опозоренного зала.
Его шаги были твёрдыми и быстрыми. Он нёс меня через остатки своего разрушенного праздника, мимо смущённых и испуганных взглядов оставшейся прислуги, прочь от этого места, где веселье так быстро обернулось попыткой убийства и унижения.
Мы молча вошли в салон лимузина, и тяжёлая дверь захлопнулась, отсекая нас от мира, который только что пытался меня уничтожить.
Валерио грузно опустился на сиденье напротив, его взгляд был пристальным и невидящим, устремлённым вглубь себя, в ту ярость, что клокотала внутри. Его пальцы, всё ещё испачканные засохшими каплями не его крови, потянулись к пряжке ремня. Металл щёлкнул, резко и громко в тишине. Затем он расстегнул ширинку.
Я наблюдала за ним, чувствуя, как сердце замирает в груди. Это не было похоже на его обычную, расчётливую похотливость.
— Мне это нужно, — его голос прозвучал низко, хрипло. В нём не было просьбы, лишь констатация физиологической необходимости, подобной потребности дышать после удушья. — Прямо сейчас...
Его руки протянулись ко мне. Он не был нежен. Его пальцы впились в ткань моего платья, резко задрали её, обнажая бёдра, а затем с силой стянули с меня трусы. Шёлк порвался с тихим, предательским звуком.
Я нахмурилась, глядя на него, но не стала сопротивляться. Я видела в его глазах не только знакомый хищный голод. Я видела дикий, неконтролируемый выброс адреналина, который требовал выхода, физического катарсиса, единственного известного ему способа сжечь эту отраву — ярость, предательство, запах смерти — в горниле животной страсти.
Поэтому я позволила ему притянуть меня к себе, усадить верхом. Его руки, твёрдые и властные, легли на мои бёдра, впиваясь в кожу почти до боли.
Он не смотрел мне в глаза. Его взгляд был направлен куда-то сквозь меня, будто он видел не моё тело, а того человека, которого только что разобрал на части, и пытался стереть это воспоминание моей плотью.
Когда он вошёл в меня, это было резко, без прелюдий, не для удовольствия, а для утверждения. Это был акт не любви, не страсти, а тотального, отчаянного подтверждения своего существования, своей власти, своего контроля над хоть чем-то в этом мире, который только что попытался выбить у него из-под ног почву.