27. Ультиматум.
Не забывайте ставить звездочки!
Утром я вышла на улицу, направляясь к беседке, где обычно сервировали завтрак. Солнце уже пригревало, а воздух был свеж и наполнен ароматом кофе и свежей выпечки. Но, подойдя ближе, я замерла на месте.
За столом, накрытым на двоих, сидел Валерио и это было ожидаемо. Неожиданностью была Елена, расположившаяся в кресле напротив него. Она изящно подносила кофе к губам, что-то тихо говоря, а он, откинувшись на спинку стула, слушал с привычным, слегка отстранённым видом.
«Что она тут делает?» — пронеслось у меня в голове, и что-то холодное и неприятное кольнуло под сердцем.
Я быстро осмотрела территорию. Нигде не было видно Фабио. Значит, она здесь одна.
Получается, она может просто так свободно разъезжать между особняками? Ей это Фабио разрешает?
Но ведь она, по сути, такая же пленница, как и я. Её «клетка» была роскошнее, её хозяин — холоднее и расчётливее, но суть от этого не менялась. Или менялась?
Мысль о том, что у неё может быть больше свободы, больше привилегий, вызвала во мне едкую, ревнивую волну.
Она могла просто приехать, сесть и завтракать с моим тюремщиком, в то время как мои передвижения без его прямого указания или сопровождения Ренато были немыслимы.
Я стояла в тени арки, не решаясь выйти, и наблюдала. Она улыбалась ему, и её улыбка была слишком осмысленной, слишком уверенной. А он смотрел на неё с тем аналитическим интересом, с которым обычно разглядывал новую деловую возможность. Но в этом взгляде не было того тёмного огня, той одержимости, что я видела, когда он смотрел на меня. И это странным образом успокаивало.
Но факт оставался фактом: она была здесь.
А я стояла в стороне, незваная гостья на краю своего же завтрака.
Со вздохом, отбрасывая нерешительность, я направилась к беседке. Я подошла к столу и остановилась вплотную, скрестив руки на груди, мой взгляд был прикован к Елене.
— Это моё место, — заявила я ровным, но не оставляющим пространства для возражений тоном. — Ты сидишь на моём стуле. Ушла.
Она медленно опустила чашку с кофе и подняла на меня взгляд. На её губах играла лёгкая, снисходительная улыбка.
— Ну, постоишь немного, — парировала она, жестом приглашая меня подождать.
Валерио не вмешивался. Он откинулся на спинку стула, его пальцы медленно вращали свою чашку. Он наблюдал, как хищник, предоставивший двум более мелким зверькам выяснять отношения, и в его глазах читалось лишь холодное, аналитическое любопытство.
Но я не была настроена на словесные дуэли. Глубоко внутри щёлкнуло — то самое тёмное, собственническое чувство, которое он так старательно в меня вбивал.
— Я тебе сказала, чтобы ты встала с моего стула, — мои слова прозвучали тише, но с такой концентрацией ярости, что Елена невольно откинулась назад. — Это моё место, Елена. Твоё место — под каблуком у Фабио. А этот стул, — я ударила ладонью по спинке её кресла, заставляя его дрогнуть, — Это моё, блять, место.
Улыбка на лице Елены исчезла, сменившись холодной обидой. Она посмотрела на Валерио, ища поддержки, но он лишь поднял бровь.
Поняв, что защиты не будет, она медленно, с преувеличенным достоинством, поднялась.
— Как грубо, — процедила она, поправляя складки своего платья.
— Мир жесток, — парировала я, занимая своё место и наливая себе кофе, как будто ничего не произошло. — Привыкай.
Валерио наконец улыбнулся — не той своей хищной ухмылкой, а чем-то более тёплым и удовлетворённым. Он видел, как его «мятежная принцесса» не просто бунтует против него, но и защищает свою территорию от других.
И ему, чёрт возьми, это нравилось.
Я устроилась на своём стуле, откинулась на спинку и посмотрела на Елену, которая теперь стояла, облокотившись на стол, её поза выражала показное равнодушие.
— Слушай, Елена, — пробормотала я, поднося кофе к губам. — Знаешь, мы можем построить тебе будку. У Валерио, — я кивнула в его сторону, — Просто пристрастие к будкам развилось, после того как купил приют для собак. Хочешь? Я попрошу, чтобы тебе построили замечательную будку. С бархатными подушечками. Чтобы оттуда нельзя было выйти без разрешения.
— Закрой рот, Анна, — холодно парировала она, не меняя позы. — Не мешай мне.
— Почему ты без Фабио? — не унималась я, делая глоток. — Я не вижу твоего дрессировщика. Где твой хозяин, Елена? Или же ты всё-таки решила вернуться на член Валерио, раз твой собственный тебе наскучил?
На её губах появилась ядовитая, вымученная улыбка.
— Может быть, — сказала она, бросая многозначительный взгляд на Валерио, который продолжал молча наблюдать, словно на театральном представлении.
— Боюсь тебя огорчить. Место занято. Уж давно. Почти как год. Очередь, так сказать, закрыта.
Я отпила сока, чувствуя, как кислота обжигает горло, и пыталась понять саму себя.
Откуда во мне столько едкой, неконтролируемой злости?
Эта женщина была для меня никем. Её флирт с Валерио не должен был вызывать во мне ничего, кроме презрения.
«Я ведь не ревную?!» — этот вопрос прозвучал в моей голове с такой силой, что я чуть не поперхнулась.
Ревность подразумевала чувства. Привязанность. А у нас с ним была война, просто принявшая странные, интимные формы. Не более того.
Но тогда почему каждый её взгляд на него, каждое её присутствие здесь, на моей территории, заставляло меня чувствовать себя так, будто кто-то посягает на что-то, что принадлежало мне по праву завоевания? Это было не ревностью. Это было защитой своих владений.
Да. Именно так.
Ничего больше.
— Анна, почему бы тебе вообще не уйти? — произнесла Елена с фальшивой сладостью в голосе, её глаза холодно блестели. — Так сказать освободить место в этом мире? Скажи, для чего ты тут вообще?
— Для того, чтобы таких, как ты, нахуй слать, когда они лезут не в своё дело, — парировала я, не моргнув глазом.
— Как грубо! — она притворно ахнула, прикладывая руку к груди. — А я ведь тебе воды подавала, когда ты блевала после того праздника. Проявила участие.
— Да лучше бы я тебе прямо в рот наблевала, чтобы ты, наконец, задохнулась и перестала нести эту хрень, — выпалила я, и слова, острые и ядовитые, повисли в воздухе.
Я резко перевела взгляд на Валерио, который всё это время сидел, словно зритель в первом ряду.
— Что она тут делает? — мой голос дрогнул от сдерживаемой ярости. — Почему? Почему она одна, без Фабио? Почему ей, блять, вообще можно сюда приезжать, когда я даже в сад без твоего разрешения или Ренато выйти не могу?! — Я встала, опершись ладонями о стол, и мои пальцы впились в скатерть. — Я что, не так трахаюсь? Может, не так стреляю? Что я должна сделать, чтобы заслужить право дышать без твоего присмотра, пока она разгуливает тут, как у себя дома?!
Елена перестала улыбаться, почувствовав, что ситуация выходит за рамки её безопасности.
Валерио медленно поднял на меня взгляд. Его лицо было маской, но в глазах бушевала буря. Он отставил свою чашку, и звук, который она издала, коснувшись блюдца, прозвучал как выстрел в наступившей тишине.
— Ты задаёшь не те вопросы, Анна, — его голос был тихим, но каждое слово било с леденящей точностью. — И измеряешь свою ценность в чужих категориях. Елена — украшение. Дорогое, статусное, но заменимое. Её свобода — иллюзия, оплаченная её положением. — Он тоже встал, и его рост вдруг показался подавляющим. — Ты оружие. Самое опасное и непредсказуемое, что есть у меня. И оружие, — он сделал шаг вперёд, его взгляд пригвоздил меня к месту, — Не отпускают гулять без присмотра. Его держат при себе. В кобуре. На предохранителе или без. Но всегда — под рукой. Потому что его потеря... — он остановился в сантиметре от меня, — Или его поворот в другую сторону, означают смерть. Не физическую, но смерть. Ты понимаешь разницу?
Он не ждал ответа. Он повернулся и холодным взглядом окинул Елену.
— Ты получила своё представление. Полагаю, тебя ждёт Фабио. Ренато проводит тебя до машины.
Елена, побледнев, молча кивнула и, не глядя больше ни на кого, пошла к выходу, где уже появился бесстрастный Ренато.
Валерио снова посмотрел на меня.
— А ты... Успокойся. И перестань сравнивать себя с безделушками. Это недостойно тебя и меня.
— Валерио, хватит называть меня своим оружием! — выкрикнула я, и голос мой сорвался. — Я человек, твою мать! Живой человек! Ты думаешь, что, прикрываясь этой метафорой, ты оправдываешь то, что держишь меня на цепи? Мол, у меня якобы «привилегий» больше, потому что я «опаснее»? Но нет, посмотри правде в глаза!
Я провела дрожащей рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями, но они неслись лавиной.
— Она, — я резко ткнула пальцем в сторону, где только что была Елена, — Уже не является зверушкой Фабио в том смысле, в каком я — твоя! Потому что она разгуливает где хочет! А значит, что он ей доверяет? Или ему просто всё равно?
Я сделала шаг к нему, чувствуя, как слёзы гнева и обиды подступают к горлу.
— А ты не отпускаешь меня не потому, что я какое-то мифическое оружие! Никакого оружия нет! Ты просто не отпускаешь меня, потому что... Блять... Потому что хочешь! — я почти кричала теперь. — Ты хочешь чувствовать себя властелином каждой моей сука секунды! Не хочешь давать мне ни грамма настоящей свободы, чтобы не казаться слабым, какой-то размазней в своих же глазах! Чтобы я всегда помнила, кто здесь босс!
Я тяжело дышала, грудь вздымалась.
— А Фабио... Фабио, видимо, просто дал ей самое лучшее, что может быть в нашем положении! Свободу действий! Пусть и условную! Она могла тебя вообще сейчас, по сути, не слушаться, потому что её босс — не ты! Её босс — Фабио! А я даже не могу выйти за ворота без твоего кивка или твоего цепного пса Ренато!
Я замолчала, дрожа от нахлынувших эмоций. Валерио не двигался. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала настоящая буря.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые — не мятежную принцессу, не своё оружие, а просто женщину, которая кричала о своей боли и несправедливости.
Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, но каждое слово было отточенным лезвием.
— Ты действительно так думаешь? — спросил он. — Ты думаешь, что Фабио «доверяет» Елене? — Он коротко, беззвучно фыркнул. — Фабио доверяет ей ровно настолько, насколько доверяет хорошо обученной собаке, которую отпустили с поводка в закрытом вольере. Её свобода заканчивается ровно там, где начинаются его интересы. И если она когда-нибудь попытается перепрыгнуть через забор... — Он сделал многозначительную паузу. — Ты знаешь, что случится с непослушным животным.
Он подошёл ко мне вплотную.
— А то, что ты называешь «цепью»... — его рука поднялась, и он провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке, жестокий и нежный одновременно. — Это не про власть, Анна. Не про то, чтобы «казаться» сильным. Это про то, чтобы быть им. Для тебя. Потому что в мире, где я позволю тебе ту свободу, о которой ты кричишь, ты не проживёшь и дня. Ты — не Елена. Ты — не украшение. Ты — моя самая большая уязвимость. И единственная сила, которая имеет значение. И я буду держать тебя при себе не потому, что ты — оружие. А потому, что ты — патрон. И без тебя этот ствол — просто кусок холодного металла.
Я вздохнула.
С одной стороны, я понимала, что он давал мне выбор уйти два раза. Один раз на набережной в Москве, другой — в Дубае. Но это вообще ничего не меняло. Разве что подчеркивало абсурдность этого «выбора».
— Валерио. Хватит придумывать эти слова. Патрон, оружие... — я выдохнула, и мой голос прозвучал устало, но твёрдо. — Называй вещи своими именами. Подойди к зеркалу и посмотри себе в глаза, когда ты думаешь обо мне. Ты увидишь там не только одержимость, но и страх. Страх, который ты пытаешься прикрыть этой властью, которую засовываешь мне под кожу, чтобы я была приклеена к тебе. Но нет, — я покачала головой, и в горле встал ком. — Никогда, Валерио. Я всегда буду «мятежной». До тех пор, пока ты не опустишь руки и не признаешь, что твоя попытка защитить меня от мира оказывается просто твоим страхом остаться одним. Одиноким, как был до этого. После того, как ты впервые почувствовал себя по-настоящему живым со мной.
Я сделала шаг, затем ещё один, пока не оказалась в сантиметрах от него.
— Ты дышишь мной, Валерио. Дышишь. И ты хочешь, чтобы я начала дышать так же и тобой.
По сути, я уже дышала им.
Его присутствие стало кислородом в моих лёгких, его война — моим полем битвы, его одержимость — моим отражением в зеркале. Но признавать этого я не хотела. Не могла.
Валерио посмотрел мне в глаза. Его взгляд был тяжёлым и непроницаемым, как всегда.
— Анна, тебе лучше начинать дружить с Еленой.
Вот так просто взял и перевёл тему?
Хорошо.
После всего, что только что прозвучало между нами, после попытки докопаться до сути наших отношений, он выдаёт вот это?
Во мне снова закипела ярость, но на этот раз холодная, обдуманная.
— Нет. Почему я должна с ней дружить? — мои слова прозвучали отточенно и резко. — Чисто потому что она трофейная шлюха твоего друга? Это бред, Валерио. Полный бред. Чисто из-за того что она трахается с тем, кто является в пятёрке семей?
— Именно потому, — парировал он без единой эмоции, как будто это исчерпывающий ответ на все вопросы мироздания.
Я закатила глаза, чувствуя, как раздражение пульсирует у меня в висках.
— Я не буду с ней налаживать отношения, потому что ты этого хочешь. Она мне не годится в подруги. Как ты там говорил? Нужно соответствовать. — я с вызовом посмотрела на него. — Она мне не соответствует. Она просто шлюха.
Валерио улыбнулся чуть, затем провёл рукой по моей щеке. Его прикосновение, как всегда, было смесью нежности и владения.
— И знаешь... Я не хочу, чтобы она сюда приезжала. Даже если она гость. Без Фабио пусть не приезжает.
— Почему это? — его брови чуть приподнялись в непонимании, но в глазах я увидела вспышку интереса.
— Потому что я так хочу, — я твёрдо отошла от него, разрывая контакт. — Если ты не послушаешь меня, значит, тебе дороже она, чем я. Хотя я ведь ещё зверушка. Забыла, прости. — я ядовито улыбнулась. — Зубы прорезались просто.
— Анна... — в его голосе прозвучало предупреждение, но также и нескрываемое любопытство.
— Нет, — я резко махнула рукой, заставляя его замолчать. — Выбирай, Валерио. Либо та шлюха перестанет сюда ездить одна без Фабио, либо я...
— Что же ты сделаешь? — он скрестил руки на груди.
— Увидишь, — бросила я через плечо и, не оборачиваясь, ушла из беседки, оставив его одного с этим ультиматумом и обещанием, которое висело в воздухе густой, невысказанной угрозой.
Я зашла в особняк, чувствуя, как Валерио идёт за мной по пятам. Я не оборачивалась, но его рука, легшая на мою талию, заставила меня остановиться и повернуться к нему.
— Что ты хочешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Ты серьёзно думаешь, что я буду выбирать? Ставишь мне ультиматум? Мне? — в его голосе звучало не столько возмущение, сколько насмешливое любопытство.
— Да, я поставила тебе ультиматум, — парировала я, глядя ему прямо в глаза. — Чисто знаешь почему... Ты научил меня такому оружию — управлять. Я ведь пуля, я ведь оружие, Валерио. Ты сам это сказал.
— Мятежная принцесса, — он улыбнулся, и в его взгляде вспыхнули знакомые огоньки. — Будь у меня выбор перед ста девушками, такими как Елена... Если бы мне сказали зайти в комнату, где сто девушек таких как ты и Елена...
Я молча смотрела ему в глаза, затаив дыхание.
— Нахера мне заходить в какие-то комнаты, — его голос прозвучал тихо, но весомо, — Когда у меня в особняке, через несколько стен, в своей комнате сидит неповторимая девушка.
Моё сердце застучало чаще, предательски откликаясь на его слова.
— Елена мне неинтересна. Очень неинтересна. Я не выбираю, потому что мой выбор сделан ещё очень давно. — он прикоснулся к моей щеке. — Год назад на набережной, когда какая-то русская девушка кормила собаку.
Я приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле, растворившись в густой атмосфере, что висела между нами.
Его признание повисло в воздухе — тяжелое, неожиданное и разбивающее все мои защиты в пух и прах.
— Потрахаемся? — его голос прозвучал приглушенно, губы почти касались моей кожи. — Ну, чтобы помириться. Мы ведь поссорились.
— Валерио... — я застонала, но в моем голосе была не только досада, а целая гамма чувств — от раздражения до чего-то теплого и щемящего, что подступало к горлу. — Ты все портишь! Всегда!
Внезапно он схватил мою руку и резко, но не грубо, прижал ее к своей груди, прямо под ключицей. Сквозь тонкую ткань футболки я ощутила частый, сильный стук.
— Тогда скажи мне... — его взгляд стал пристальным, почти пронзительным. — Почему оно так бьется? А? При одном только виде тебя? Оно ускоряется... Каждый раз, когда я вижу твою улыбку, пусть даже злую. Каждый раз, когда я слышу твой смех, даже если он сквозь слезы. Каждый раз, когда я вижу в твоих глазах эти чертовы искры неповиновения.
Он повел мою руку дальше — вверх, по его шее, чувственной линией челюсти. Его кожа была горячей. Он прижал мою ладонь к своей щеке, потерся об нее, как кот, а затем его губы обожгли мне кожу в самом центре ладони — медленный, влажный поцелуй.
— Почему, мятежная принцесса, — прошептал он, и его дыхание смешалось с дрожью, что пробежала по моему телу, — Мое сердце бьется так, даже от одной мысли о тебе? Даже когда ты там, за стеной. Даже когда я просто знаю, что ты где-то рядом. Объясни мне это. Объясни, как эта химия, эта физика... Это безумие.
Я смотрела ему в глаза, пытаясь найти в их темной глубине ответ.
Он только что признался мне в любви? Или он сам не понимал, что пытался сказать, запутавшись в собственных чувствах, как в лабиринте?
— Ты просто... Я тебе нравлюсь, — выдохнула я, больше убеждая себя, чем его. — Сам же говорил, что после моего выстрела в тебя, в тебя ударила какая-то молния, и ты постоянно теперь думаешь обо мне. Это просто одержимость.
— Потому я у тебя и спрашиваю, — его голос прозвучал хрипло, срываясь на низких нотах. — Мы можем потрахаться? Потому что это очень похоже на адреналин, а мне надо его выплеснуть. — Он грубо схватил мою руку и прижал ее к своей промежности. Через плотную ткань брюк я ощутила напряженную, твердую плоть. — У меня уже блять стоит, Анна. Понимаешь? С самого момента, как ты начала кричать на меня в беседке.
Не дожидаясь моего ответа, он решительно повел меня на второй этаж, а затем в свою комнату.
Его хватка была твердой, но не грубой, словно он боялся, что я исчезну, если ослабит хватку хоть на мгновение. Он положил меня на кровать, и я не сопротивлялась.
Он навис сверху, его тень поглотила меня. Его пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, теперь слегка дрожали, расстегивая пуговицы. Он снимал с меня одежду, сопровождая каждый освобожденный сантиметр кожи губами — горячими, влажными поцелуями, которые оставляли невидимые следы.
— Порой, когда я думаю о тебе, мне будто становится плохо, — его голос был низким, прерывичным, слова смешивались с дыханием. — Дыхание сбивается, учащается... А глаза всегда, всегда ищут тебя в толпе. Даже когда знаю, что ты рядом.
Он принялся снимать с меня шорты. Я приподняла бедра, помогая ему, и почувствовала, как его губы обожгли внутреннюю сторону моего бедра — нежный, почти целомудренный поцелуй. Он прильнул лицом к моей коже, глубоко вдохнул.
— Был бы парфюм с запахом тебя, я бы купил его сразу же, — прошептал он, и в его словах звучала не поэзия, а животная искренность. — Весь. Все фабрики.
Его пальцы зацепились за резинку моих трусов.
Он снял с меня трусы, и его язык, горячий и влажный, провел по самой сокровенной части меня.
Я резко выгнулась, подавшись навстречу этому мучительному, сладостному прикосновению. Но он отстранился, перевернулся и лег на спину, его взгляд, темный и полный немого требования, был прикован ко мне.
— Садись на меня, — прошептал он, и в его голосе слышалось не только желание, но и вызов.
Я, всё ещё дрожа от его ласк, медленно оседлала его. Его руки немедленно обхватили мою талию, пальцы впились в кожу, направляя, помогая. Я стала опускаться на его напряженный член, чувствуя, как он медленно, неумолимо заполняет меня. Стон, низкий и прерывистый, вырвался с моих губ, когда я опустилась полностью, ощущая его до самой глубины.
Валерио сел, оперевшись спиной на массивное изголовье, прижимая меня еще сильнее к себе, стирая последние крохи дистанции.
Я начала двигаться, находя свой, еще неуверенный ритм. Его лицо уткнулось в мою шею. Он глубоко, с каким-то животным наслаждением, вдыхал мой запах, его губы обжигали мою кожу беспорядочными, жадными поцелуями.
Его руки ласкали мою грудь, сжимали, перебирали пальцами, заставляя меня вздрагивать. Он целовал мне щеку, проводил губами по моим, обещая проскользнуть языком, но не делая этого, растягивая мучительное ожидание.
Одна из его рук соскользнула ниже, раздвинула мне ягодицы, позволяя ему войти еще глубже, и я вскрикнула от этого пронзительного, почти болезненного ощущения полноты.
Внезапно он выгнул меня назад, ловко подперев под поясницу своей сильной рукой, будто в стремительном танце вальса.
Я застонала, когда он сам начал двигать бедрами, встречая мои движения мощными, точными толчками. Его другая рука легла на мою шею, не сдавливая, но владея. Большой палец нежно гладил пульсирующую вену, будто прислушиваясь к ритму моей жизни, который теперь полностью принадлежал ему.
Он выгнул меня обратно к себе и, наконец, поцеловал — глубоко, властно, с отчаянием, как тонущий, хватающийся за соломинку. В следующее мгновение он перевернул нас так, что я оказалась снизу, прижатая весом его тела.
Он не прекращал двигаться ни на секунду, его бедра вбивали его в меня с первобытной силой.
Одна его рука держала вес, ладонь упиралась в изголовье рядом с моей головой, вторая крепко держала меня под ягодицы, приподнимая и прижимая к себе с каждым толчком, чтобы войти как можно глубже.
Он оторвался от моих губ, и его рот скользнул по шее, оставляя влажный, горячий след, чтобы захватить грудь. Зубы сжали сосок, оттягивая его с легкой, сладостно-мучительной болью.
Я выгнулась, впиваясь пальцами в его спину, ощущая, как мышцы под кожей напрягаются в такт его движениям.
Его рука, та самая, что только что держала мою поясницу, скользнула между наших тел. Пальцы нашли клитор и начали массировать его — настойчиво, уверенно, в такт его яростным толчкам. Ощущения достигли критической массы, смешавшись в один ослепляющий вихрь.
Я чувствовала, как во мне поднимается пик оргазма, как нарастает это невыносимое, сладкое напряжение, и понимала, что вот-вот взорвусь.
Его движения ускорились, стали еще более резкими, целенаправленными. Его пальцы не отставали, кружась и надавливая точно в нужном месте, а его член бил именно в ту самую точку внутри, от которой темнело в глазах и перехватывало дыхание.
Он выпрямился на коленях, его взгляд, темный и всепоглощающий, был прикован к моему лицу. Одним движением он выдернул подушку из-под моей головы и с силой подложил мне под бедра, приподнимая таз. Его руки крепко обхватили мои бедра, пальцы впились в кожу, и он продолжил двигаться, но теперь уже с новой, почти хирургической точностью.
Он смотрел на меня сверху вниз, не отрываясь, наблюдая, как на моем лице сменяются оттенки наслаждения и боли, как губы дрожат, а глаза закатываются.
— Смотри на меня, — прорычал он хрипло, но я уже не могла.
Волна, копившаяся все это время, наконец накрыла меня с сокрушительной силой.
Я застонала, зажмурившись, и резко выгнулась в немом крике, ощущая, как судороги наслаждения сотрясают меня изнутри. Мое тело напряглось и затрепетало в его руках.
Продолжая смотреть на мое преображенное лицо, он лишь сильнее впился пальцами в мои бедра и ускорился, его собственное дыхание стало хриплым и прерывистым. Он вошел в меня в последний, самый глубокий раз, замер на мгновение, и я почувствовала, как его тело содрогнулось.
Он медленно выскользнул из меня, оставив после себя пустоту и липкое тепло. Перевернулся на бок, подперев голову рукой, и его взгляд, все еще тяжелый от страсти и одержимости, утонул во мне. Его свободная рука легла мне на лобок, ладонь прикрыла всю мою еще пульсирующую промежность, влажную от него и от меня.
Он не убирал руку, а лишь начал водить пальцами по моей чувствительной, перевозбужденной коже, заставляя меня снова вздрагивать. Движения были медленными, почти ленивыми, но полными владения. Затем один палец, скользкий от наших смешавшихся соков, мягко, но настойчиво вошел внутрь меня, снова заполняя ту пустоту, что он оставил.