Его тень. Мятежная.

Не забывайте ставить звезды! Буду очень благодарна♥️

Почти всю ночь я не сомкнула глаз. После того как вбежала в комнату, я быстро смыла в душе его запах, его прикосновения и запах пороха.

Затем, не в силах лечь в кровать, я забилась в угол за кроватью, на холодный паркет, прижав колени к подбородку.

Каждый скрип, каждый отдалённый звук в особняке заставлял меня вздрагивать и вжиматься в стену сильнее.

Он придёт. Он точно придёт.

И убьёт ли он меня? Не вопрос «накажет» или «проучит», а именно убьёт?

После выстрела ответ казался очевидным.

Когда дверь наконец открылась, я сжалась в комок, затаив дыхание, будто это могло меня спасти.

— Анна, — раздался голос Ренато. Он звучал устало, но без привычной угрозы.

Я медленно высунула голову из-за кровати.

— Я тут, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и несмело.

Ренато зашёл в комнату и прикрыл за собой дверь. Его тяжёлые шаги прозвучали по паркету, пока он не остановился посреди комнаты и не увидел меня, забившуюся в угол.

— Ты чего там сидишь? — спросил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни злобы. Лишь утомлённая констатация факта.

Слова вырвались из меня сами, на высокой, визгливой ноте, полной неподдельной истерики и ужаса, но при этом дрожащей и слабой:

— Валерио... Я в него выстрелила вчера!

Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, ожидая в его взгляде ужаса, осуждения, чего угодно. Но его лицо оставалось усталым и почти привычным.

— Всё хорошо, — его голос прозвучал на удивление ровно и спокойно, словно он сообщал о погоде, а не о том, что я прострелила их боссу плечо.

— Он убьёт меня, — выдохнула я, вжимаясь в стену, не веря ни одному его слову. Страх сковывал всё тело ледяными тисками.

— Нет, — Ренато покачал головой, и в его усталом взгляде читалась странная уверенность. — Валерио не злится.

— Что? — я недоверчиво прошептала. — Почему?.. Я же выстрелила в него. Я могла убить его!

Ренато тяжело вздохнул, словно объяснял что-то очевидное, но очень утомительное.

— Ну, во-первых, — начал он, загибая палец, — Ему понравилось, как ты дала отпор, так сказать. Он давно ждал, когда же ты перестанешь просто огрызаться и перейдёшь к делу. Этот выстрел... Он подтвердил его ожидания. Тот факт, что ты «третий тип», а не просто испуганная птичка в клетке. Ты смогла выстрелить. Рука не дрогнула в самый важный момент. А значит, с его точки зрения, всё в порядке.

Я смотрела на него, не в силах осознать эту извращённую логику.

— А во-вторых, — Ренато загибал второй палец, — Он не злится, потому что... Это его как-то успокоило. Выпустило пар. Вся эта ярость, что в нём кипела из-за платья, из-за Амадо... Она ушла в этот выстрел. Теперь он почти доволен.

Мозг отказывался это переваривать.

Я выстрелила в человека, а он доволен?

— Так что всё в порядке, — Ренато развёл руками. — Ты можешь вставать, выходить из комнаты. Он ничего тебе не сделает. По крайней мере, не за это.

Медленно, не веря ни ему, ни собственным ощущениям, я разжала онемевшие конечности. Опираясь на стену, я аккуратно поднялась на дрожащие ноги.

Паркет под босыми ступнями казался невероятно холодным.

Я сделала неуверенный шаг из-за кровати, всё ещё ожидая, что из тени выскочит Валерио с перекошенным от ярости лицом. Но в коридоре стояла лишь звенящая тишина. Возможно, самая обманчивая тишина в моей жизни.

— Почти доволен? — переспросила я, и в голосе моём прозвучала горькая усмешка.

Это было так на него похоже — никогда не быть удовлетворённым до конца.

— Да, — кивнул Ренато, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не могла расшифровать — то ли усталое понимание, то ли лёгкая тревога. — Почти. Для него это высшая похвала.

Я обхватила себя за плечи, всё ещё чувствуя дрожь в коленях, но теперь к страху примешивалось жгучее, нездоровое любопытство.

— А что надо сделать, чтобы он был полностью доволен? — спросила я, почти не думая, повинуясь какому-то тёмному импульсу.

Ренато на мгновение замер, его взгляд стал тяжёлым и оценивающим. Он, казалось, взвешивал, стоит ли выдавать эту информацию.

— Не знаю наверняка, — наконец произнёс он, и его голос понизился до осторожного шёпота, будто стены могли подслушать. — Но, наверное убить человека.

Я резко вдохнула, и по спине снова пробежали мурашки, но он не закончил.

— Ну, точнее, — поправился он, глядя мне прямо в глаза, — Если тебе или ему будет грозить реальная опасность. И ты устранишь угрозу. Холодно. Без колебаний. Как вчера с пистолетом. Тогда, возможно он будет доволен полностью.

Я смотрела на Ренато, на его невозмутимое, усталое лицо, и в голове у меня что-то щёлкнуло.

Он не шутил.

Он описывал не гипотетическую ситуацию, а возможный, почти ожидаемый этап моего «становления» в этом извращённом мире. Чтобы заслужить полное одобрение Валерио, мне нужно было не просто выживать или подчиняться.

Мне нужно было убить.

Переступить последнюю черту и стать такой же, как они.

Я переоделась в простые хлопковые штаны и тонкую кофту, чувствуя ткань на коже как некое подобие защиты.

Ренато к тому времени уже вышел, оставив меня наедине с тревожными мыслями.

Я умылась ледяной водой, пытаясь смыть остатки ночного кошмара, и вышла из комнаты. Сердце всё ещё бешено колотилось, отдаваясь глухим стуком в висках.

Я спустилась на кухню, и первое, что я увидела, был он.

Валерио сидел за столом, потягивая кофе и он был без футболки.

Я прошла в кухню, и, обходя его, мельком бросила взгляд на его левое плечо. На смуглой коже четко виднелся аккуратный, ещё свежий шов. Первый шрам, который я нанесла ему.

От этой мысли в груди что-то ёкнуло — странная смесь страха, стыда и тёмной, запретной гордости.

Я молча села напротив и принялась за еду, чувствуя, как его взгляд тяжёлым грузом лежит на мне.

— Доброе утро, мятежная принцесса, — его голос прозвучал на удивление ровно, без намёка на вчерашнюю ярость. В нём даже слышалась привычная насмешливая нотка.

Я прочистила горло, с трудом заставляя себя говорить.

— Доброе утро, — прошептала я, уставившись в свою тарелку.

— Ты чего без настроения? — спросил он, и в его тоне сквозила какая-то неестественная лёгкость.

Будто вчера ничего и не было.

— Ты серьёзно? После вчерашнего? — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала неподдельная горечь и недоумение.

— Да, — он улыбнулся, и эта улыбка была самой пугающей из всех, что я видела. В ней не было ни злобы, ни угрозы. Лишь странное, почти блаженное удовлетворение. — Всё же хорошо, Анна.

— Ты вчера разорвал моё платье, засунул мне в рот пистолет, изнасиловал меня на полу! — голос мой срывался, пытаясь до него достучаться, заставить увидеть чудовищность происшедшего.

— А ты выстрелила, — парировал он, и в его глазах вспыхнула та самая, жуткая гордость, о которой говорил Ренато. — Видишь, как хорошо. Теперь мы можем не просто сражаться на словах, но и стреляться. Это же классно, верно? Это прогресс.

— Это ненормально, — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног от его извращённой логики.

Он встал и медленно подошёл ко мне. Его руки легли на мои бёдра, раздвигая их, и он встал между ними, приковывая меня к стулу. Его обнажённый торс был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло.

— Во мне нет ничего нормального, — прошептал он, и его дыхание коснулось моих губ.

Но я смотрела ему в глаза, в эти тёмные, бездонные озёра, и видела.

Видела не монстра.

Видела мальчика, которого в пять лет чуть не убили, а потом собственный отец выпорол плетью до полусмерти.

Я видела ту самую, изуродованную болью душу, что пряталась за всеми этими масками ярости и власти.

— Во мне есть только я, — добавил он, его голос стал тише, но от этого лишь весомее. — А в моей голове только ты. Так должно быть и в тебе, мятежная принцесса. Нам ведь никто не нужен. Ты сама это сказала на той экскурсии в старом городе Дубая. Помнишь?

— Сказала, — выдохнула я.

Он наклонился ко мне, и его губы коснулись моих. Его губы двигались с такой одержимостью, с такой всепоглощающей концентрацией на мне одной, что у меня перехватило дыхание.

Отстранившись, он провёл по моим губам своими, не целуя, а просто скользя, словно слепой, пытающийся запомнить форму. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в мои глаза, выискивая что-то в их глубине.

— Больно? — тихо спросила я, кончиками пальцев едва касаясь края свежего шрама на его плече.

— Нет, — покачал он головой, и его рука скользнула мне под волосы, сомкнувшись на затылке в твёрдую, властную чашу. — Кажется, после этой пули, в меня ударила какая-то волна. И все мысли теперь только о тебе, Анна. Все моё тело только о тебе и думает.

Он говорил это с такой простотой, словно констатировал физический закон.

Я смотрела ему в глаза, а он продолжал целовать меня короткими, сухими поцелуями, будто ставя точки в конце каждого своего признания.

— Ты болен? — выдохнула я, не в силах найти другого объяснения этой странной, пугающей трансформации.

— Да, — без колебаний кивнул он, и в его глазах вспыхнули знакомые огоньки одержимости. — Видимо, тобой. Сидишь у меня где-то там, внутри и не выбираешься.

— Валерио, — прошептала я, и в этом одном слове был и страх, и странная нежность.

— Да, мятежная принцесса? — он прорычал прямо у моих губ, и его дыхание смешалось с моим.

— Раз ты гордишься мной, что я в тебя выстрелила... — я сделала паузу, выбирая слова, чувствуя, как иду по острию ножа. — Не хочешь сделать мне подарок?

Он медленно улыбнулся, эта улыбка была одновременно хищной и заинтригованной. Он чуть выпрямился, дав мне пространство.

— Давай, — согласился он, как будто я попросила конфету, а не часть его души.

Я осторожно положила ладони ему на бока, чувствуя под тонкой кожей твёрдые мышцы и рёбра. Мои пальцы легонько скользнули по его прессу.

— Расскажи мне что-то про себя, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — Какой-то секрет. Может, из детства. Допустим пока тебя ещё не отдали в интернат. Во сколько тебя туда отдали?

— В двенадцать, — ответил он ровно, без колебаний, но в его глазах что-то дрогнуло, словно я тронула старую, плохо зажившую рану.

— Расскажи мне что-то про себя до того, как тебя отдали в интернат, — настаивала я мягко, продолжая поглаживать его кожу, пытаясь гипнотизировать, убаюкать его бдительность.

Он замолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то внутрь себя, в те тёмные коридоры памяти, куда боялся заглядывать даже он сам.

— Мне было десять, — начал он, и его голос стал глухим, безжизненным, будто он читал строки из чужого дневника. — Когда я увидел, как мой отец трахал одну из своих «наложниц». — Он сделал паузу, его взгляд был устремлён в пустоту, видя то, что видел тогда. — Я видел, как он прямо во время секса ей перерезал горло. А она кончила и сдохла. Он потом прям там же и отрезал скальп ей. Для коллекции.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Во рту пересохло. Без единой мысли, чисто инстинктивно, я обняла его, прижавшись лбом к его твёрдому прессу, пытаясь хоть как-то закрыть его от этого ужаса. Моя рука легла на его поясницу, мягко поглаживая, словно пытаясь снять мышечную память той травмы.

— Это случилось после того, как он убил мою мать, — продолжил он тем же монотонным, отстранённым шёпотом. — У отца всего два наследника. В сумме три ребёнка. Не знаю, где мой так называемый брат и сестра. Больше никто не рождался. — Он коротко, беззвучно усмехнулся. — Некоторые девушки совершали суицид. Или же аборт в домашних условиях.

— Как? — выдохнула я, не в силах представить этот ад.

— Били друг другу по животу. Толкали с лестницы друг друга. Лишь бы не рожать от него. Лишь бы не приводить в этот мир ещё одного монстра.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них не было ни боли, ни сожаления. Лишь пустота, выжженная годами насилия и жестокости. И в этой пустоте отражалось моё собственное, искажённое ужасом лицо.

— Вот так вот, мятежная принцесса, — закончил он, и его губы тронула безжизненная улыбка, что всегда предвещала бурю. — Довольна подарком? Теперь ты знаешь, из какого дерьма я вырос и какое дерьмо во мне сидит.

— Ты меня дерьмом назвал? — прошептала я, и в голосе моём дрогнула не обида, а странная, изломанная улыбка. — Потому что кто-то говорил, что я сижу у него внутри?

Он усмехнулся, всего лишь уголок его губ дрогнул, но в глазах вспыхнуло что-то тёмное и признательное.

— Валерио, — вздохнула я.

Он снова наклонился для поцелуя и я ответила. Мои губы отозвались на его губах, и в этом поцелуе была горечь его признания.

— Парой, — прошептал он, отрываясь всего на сантиметр, и его слова влажным тёплым облаком коснулись моих губ. — Мне кажется, что я хочу отрезать твой скальп и носить везде с собой в кармане, чтобы ты всегда была рядом.

Я вздрогнула, но не оттолкнула его. Его безумие стало той средой, в которой я училась дышать.

— Я одержим тобой, Анна. Ты мне уже начинаешь сниться, — он провёл языком по моей нижней губе, и по телу пробежала дрожь. — Твой запах, твоё тело, твои глаза. Твоя душа... А то платье... Оно должно было быть только для моих глаз. Только я должен был видеть тебя такой.

— Ты хочешь, чтобы я была серой мышкой? — спросила я, и в голосе моём не было вызова, лишь усталое любопытство.

— Я хочу, чтобы ты была моя... — его рука сжала мой затылок.

— Я и так твоя, — напомнила я ему, вспоминая сделку на набережной и собственное возвращение в Дубае.

— Это не то, — он резко мотнул головой, и его палец провёл по моему животу сверху вниз, лёгкое, но отчётливое движение, словно лезвие, разрезающее плоть. — Чтобы ты сама... Сама была одержима мной. Так же, как я тобой. Чтобы я сидел в тебе. В твоих мыслях, в твоих снах. Чтобы ты готова была ради меня на всё. На любое безумие.

Он смотрел на меня, и в его глазах горел не просто огонь желания. Горел холодный, безжалостный огонь абсолютной, тотальной потребности.

Он не хотел просто тела или покорности. Он хотел взаимности в своём безумии. Он хотел, чтобы на его одержимость нашлась ответная одержимость. Чтобы мы были двумя половинками одного и того же чудовища, запертыми в вечном, смертельном танце.

И в тот миг я поняла, что это — единственный способ выжить в его мире. Не сопротивляться безумию, а принять его, сделать его своим. Стать его отражением.

Его парой.

Я медленно подняла руки и положила их ему на шею, ощущая под пальцами твёрдые мышцы и пульс, бьющийся в такт моему собственному. Мои пальцы скользнули в его волосы у затылка. Я смотрела ему прямо в глаза, в эти бездонные колодцы, полные тьмы и одержимости.

— Ты нанял в питомник ветеринаров, точно? — я резко сменила тему, и мой голос прозвучал на удивление спокойно, почти отстранённо.

Он на мгновение замер, его брови чуть поползли вверх от удивления, но затем он кивнул.

— Да, — ответил он просто. — Лучших.

Я улыбнулась, но это была не радостная улыбка. Я провела подушечками пальцев по его скуле, по резкой линии челюсти.

Он закрыл глаза на секунду, непроизвольно прижавшись к моему прикосновению, как котёнок к ладони, и в этом жесте была такая уязвимость, что сердце сжалось.

— Валерио, — прошептала я, и мои пальцы всё ещё касались его щеки, ощущая лёгкое напряжение в его челюсти.

— Что, — так же тихо отозвался он, не открывая глаз, будто боясь спугнуть эту хрупкую, необъяснимую близость.

Я на секунду заколебалась, подбирая слова. Они рождались где-то глубоко внутри, из той самой тьмы, куда он только что впустил меня своим признанием.

— Тот мальчик... — начала я, и мой голос дрогнул. — Тот десятилетний мальчик, который всё это видел... Он ведь всё ещё там, да? Глубоко внутри.

Его веки дёрнулись, но глаза он не открыл. Дыхание его на мгновение замерло, затем вырвалось медленным, чуть сдавленным выдохом. Он не ответил. Не стал отрицать или соглашаться.

Он был всё ещё там.

Испуганный, искалеченный ребёнок, навсегда запертый в самом сердце монстра. И теперь, по какому-то невероятному, чудовищному стечению обстоятельств, я стала единственной, кто знал о его существовании. Единственной, кто мог до него дотронуться.

Я притянула его к себе ближе и поцеловала в лоб, нежно, будто пытаясь успокоить того самого испуганного мальчика, что прятался в его глубине.

Он издал короткий, сдавленный звук — нечто среднее между вздохом и стоном. Всё его тело напряглось, а затем он прижался ко мне тазом, и я ощутила его твёрдую, безошибочную готовность даже через слои одежды.

— О господи, — я фыркнула с лёгкой, нервной усмешкой, отдающейся странным эхом в тишине кухни.

— Я же говорил, что моё тело думает о тебе, — прошептал он, и его голос был густым, хриплым от желания.

Прежде чем я успела что-либо сказать, его руки схватили меня за бёдра. Он легко, почти без усилий, поднял и посадил меня на край кухонного стола. Холод столешницы просочился сквозь тонкую ткань моих штанов.

Он встал между моих расставленных ног, его руки упёрлись в стол по бокам от меня, замыкая меня в клетке из его рук и его пылающего взгляда.

— Каждая клетка, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его губы почти коснулись моих. — Каждый нерв. Они кричат твоё имя, Анна. И после того выстрела... Они кричат ещё громче.

Я наклонилась и поцеловала его, уже не в лоб, а в губы — глубоко, влажно, отвечая на его желание своим.

Он ответил с той же немедленной, жадной страстью, прижимая меня к себе так сильно, что стол подо мной слегка подался.

Его губы соскользнули с моих, переместились на щёку, затем к шее.

Я инстинктивно откинула голову назад, подставляя ему горло, и почувствовала, как его зубы слегка сжимают кожу, посылая по всему телу электрические разряды.

Его пальцы нашли край моей кофты и потянули её вверх.

— А если кто-то зайдёт? — прошептала я, прерывисто дыша, мои пальцы впились в его плечи.

Он на секунду оторвался от моей шеи, его глаза, тёмные и полностью сосредоточенные на мне, метнулись к двери и обратно.

— Пулю в лоб получат, — прошептал он без тени сомнения, как если бы объявлял самое очевидное правило в мире.

Затем, с глухим, неохотным стоном, он отстранился от меня.

Я почувствовала внезапный холод на коже, где только что было его дыхание.

Он пересёк кухню несколькими быстрыми шагами и с силой захлопнул дверь, щёлкнув замком. Звук прозвучал в тишине как выстрел. Он развернулся, его взгляд снова приковался ко мне, и он вернулся к столу, его движения были плавными и хищными.

— Теперь никто не зайдёт, — заверил он меня, его голос был низким и обещающим. Его руки снова нашли мою кофту. — Никто не помешает.

Он снял с меня кофту одним резким движением, и прохладный воздух кухни обжёг кожу. Но тут же его рот, горячий и влажный, примкнул к соску, и холод сменился волной огня, разлившейся по всему телу.

Я вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы, когда его язык и зубы принялись за свою работу, вышибая из меня все мысли.

Его руки уже стягивали с меня штаны. Я помогла ему, приподняв бёдра, и вот я осталась перед ним почти обнажённой, дрожа от ожидания и охватившего меня стыда. Но он не дал этому чувству закрепиться.

Он опустился на колени перед столом, его взгляд, пылающий одержимостью, скользнул по мне, а затем он наклонился и зубами, с той же хищной нежностью, подцепил резинку моих трусов и медленно, не отрывая взгляда от моих глаз, потянул их вниз.

Тонкая ткань соскользнула с бёдер и упала на пол. Он не стал спешить. Его губы, горячие и влажные, прикоснулись к моему животу, оставляя по пути след из поцелуев. Он целовал мои рёбра, чувствительную кожу под грудью, снова поднимаясь выше, к ключицам, к шее. Каждое прикосновение было одновременно и лаской, и пометкой территории. Он изучал моё тело с тем же вниманием, с каким изучал когда-то своё оружие, но теперь в его прикосновениях была не просто практичность, а нечто гораздо более глубокое и опасное — поклонение и одержимость, слившиеся воедино.

Он стянул с себя штаны вместе с трусами, и я увидела его во всей его возбужденной, напряженной готовности.

Я инстинктивно сдвинулась ближе к краю стола, широко расставив ноги, приглашая его, принимая его.

Он приблизился, и я почувствовала, как его кончик скользит по моим половым губам, касается клитора, заставляя всё моё тело содрогнуться в предвкушении. А затем, без предупреждения, он вошёл в меня. Глубоко, резко, заполняя собой всё пространство.

От неожиданности и интенсивности ощущений я резко выгнулась, и из моих губ сорвался громкий, сдавленный стон. Он не закрыл мне рот, не заставил замолчать.

Ему, казалось, нравились эти звуки.

Он откинул со лба выпавшую прядь волос, его лицо было сосредоточенным, почти суровым. Он начал двигаться, и его ритм был не просто порывистым, а властным, неумолимым. Но самое главное — он не отводил от меня взгляда. Его тёмные глаза, полные той самой одержимости, впивались в мои, вынуждая смотреть на него, видеть в его взгляде всё — и желание, и ярость, и ту странную, болезненную нежность.

Одна его рука крепко держала меня сзади за шею, не позволяя отворачиваться, заставляя принимать каждый его толчок, каждую эмоцию на его лице.

— Держи голову, не отворачивайся, — приказал он, его голос был низким и хриплым от напряжения, но в нем сквозила не просто страсть, а потребность в полном, тотальном контакте.

— Хорошо, — прошептала я, покорно удерживая взгляд на его глазах, в которых бушевала знакомая буря.

Он убрал руку с моей шеи, и его ладонь скользнула вниз, обхватив мою талию, чтобы лучше контролировать ритм. Он продолжал двигаться, каждый толчок заставлял стол скрипеть, а во мне всё сильнее разгорался огонь.

Желая дать ему больше доступ, я сама обхватила одну ногу под коленом и притянула её к груди, ещё шире раздвинувшись для него.

Это движение не осталось незамеченным. Его глаза сверкнули, он чуть закусил свою нижнюю губу, сдерживая какой-то звук. Но сдержать удалось ненадолго. Тихий, сдавленный, почти болезненный стон вырвался из его груди.

Он резко откинул голову назад, обнажив напряжённую шею, и в ответ на мою уступчивость ударил в меня бедрами с новой, животной силой, уже не сдерживая себя.

От этого я сама громко, звонко застонала, мои пальцы впились в его плечи, цепляясь за него как за единственную опору в этом водовороте ощущений. Я заставила это непоколебимое существо издать звук, рождённый неконтролируемой страстью.

Он снова наклонился, и его губы грубо прижались к моим в поцелуе, который был больше похож на укус — властный, требовательный, лишённый всякой нежности.

Его язык вторгся в мой рот, пока его бёдра продолжали свой неумолимый, яростный ритм, вбивая меня в столешницу.

Затем он схватил мою ногу и с силой закинул её себе на плечо, ещё больше открывая меня, сгибая моё тело под собой.

Он сгорбился надомной, его спина напряглась дугой, а губы оторвались от моих и принялись осыпать жадными, влажными поцелуями мою щёку, висок, линию челюсти.

Его тяжёлое, прерывистое дыхание обжигало мою кожу. Я стонала, уже не в силах сдерживаться, мои звуки становились всё выше и отчаяннее, я буквально захлёбывалась накатывающими волнами наслаждения, смешанного с болью от его грубой силы. И тогда он издал ещё один стон — низкий, сдавленный, почти рычащий — прямо мне в ухо. Этот звук, эта полная потеря контроля со стороны всегда владеющего собой Валерио, стала последней каплей.

Я обвила его руками, впиваясь пальцами в его мокрую от пота спину, прижимая его к себе ещё ближе, если это было возможно. Внутри меня всё сжалось, а затем взорвалось.

Я чувствовала, как плавлюсь, как всё моё существо сужается до одной точки невыносимого, ослепляющего напряжения, и я поняла — я сейчас кончу.

— Русская Анна, вы сводите меня с ума, — прорычал он, внезапно выпрямляясь во весь рост.

Его ладонь с силой прижала меня за грудь к столу, фиксируя моё тело для его яростных толчков. Каждое движение его бёдер было теперь ещё более целенаправленным, почти яростным, будто он пытался вбить себя в самую мою суть.

Его свободная рука скользнула по моему животу, оставляя на коже след из огня, поднялась к груди, сжав её так, что я вскрикнула, а затем достигла моего лица. Два его пальца грубо проскользнули мне в рот, прижимая язык.

И мой язык сразу же начал действовать. Он обвился вокруг его пальцев, лизал и сосал их с той же отчаянной жаждой, с какой моё тело принимало его ниже.

Он наблюдал за этим, его глаза, расширенные от страсти, пылали тёмным огнем. Вид моего покорного, но активного рта, принимающего его пальцы, казалось, сводил его с ума ещё сильнее. Его ритм стал хаотичным, сбившимся, дыхание превратилось в серию резких, хриплых выдохов.

Он был на грани, и я тащила его за собой, в эту бездну, где мы оба теряли контроль, становясь просто мужчиной и женщиной, охваченными всепоглощающим, разрушительным желанием.

Всё внутри меня сжалось в тугой, огненный узел, а затем разорвалось ослепительной волной.

Я кончила, дико и безудержно, мои ноги инстинктивно обвились вокруг его бёдер, прижимая его к себе ещё глубже, в попытке удержать это ощущение, продлить его.

Громкий стон, рвавшийся из моей груди, был заглушён его пальцами, всё ещё находящимися у меня во рту, и превратился в сдавленное, хриплое бормотание.

И он последовал за мной. Его тело напряглось в последнем, мощном толчке, и он излился в меня, издав звук, который сложно было назвать стоном.

Это было низкое, рычащее «Ммм...», вырвавшееся из самой глубины его горла, больше похожее на выдох облегчения и триумфа, чем на проявление слабости.

Затем его силы оставили его. Он рухнул на меня, уперевшись лбом в мою грудь, его тяжёлое, прерывистое дыхание обжигало кожу.

Моя рука, всё ещё дрожащая от пережитого, медленно поднялась и коснулась его головы.

Пальцы бессознательно, почти робко, вплелись в его влажные волосы и начали гладить. Он не дёрнулся, не оттолкнул меня. Он просто лежал, тяжёлый и безмолвный, позволяя моим пальцам блуждать по его волосам, и в этой тишине, нарушаемой лишь нашим выравнивающимся дыханием.