Его тень. Мятежная.

Не забывайте оставлять звезды — это важно! Заранее спасибо.

На следующий день я начала готовиться к вечеру с самого утра. Время тянулось мучительно медленно, но к трем часам я уже приступила к ритуалу. Обычно такие приемы начинались в шесть, и я намеревалась быть безупречной.

Сначала — долгий душ, смывающий остатки сна и нервного напряжения. Затем все необходимые бьюти-процедуры: маски, сыворотки, крем.

Я высушила волосы феном, оставив их чуть влажными для укладки, и приступила к макияжу. Главный акцент — глаза. Дымчатый смоки-айс с подводкой, делающий взгляд глубоким и загадочным. Губы я подвела карандашом телесного оттенка, а в центр добавила каплю алой помады и тщательно растушевала, создав эффект сочного градиента.

Встав перед зеркалом, я взяла щипцы для завивки. Прядка за прядкой, и вот на мои плечи уже спадают упругие, блестящие локоны. Затем настал черед платья. Я надела его осторожно, чувствуя, как прохладный шелк скользит по коже. Оно сидело как влитое, подчеркивая каждую линию тела. Глубокое декольте, дерзкий разрез до самого бедра...

Оно было идеальным оружием.

К пяти вечера я была готова. Как раз в тот момент, когда я надела высокие каблуки, в комнату без стука вошел Ренато.

— Хотел сказать, что ты поедешь без Валерио. Он уехал раньше по делам, — начал он, но голос его оборвался.

Он замер, уставившись на меня, и его обычно каменное лицо исказилось смесью шока и ужаса.

— Твою мать, Анна... Снимай это. Немедленно, — прошептал он, и в его шепоте слышалась настоящая паника.

— Почему? — сделала я невинные глаза, прекрасно понимая причину.

— Он прибьет тебя. И всех остальных за компанию. И меня. И себя за то, что позволил, — его слова вылетали пулеметной очередью. — Сними, я умоляю.

— Мне нравится, я не буду снимать, — парировала я, с наслаждением наблюдая за его отчаянием. — Надо еще бижутерию!

Я с легкостью проигнорировала его мольбы и принялась набирать цепочки, массивные серьги, кольца на каждый палец. Каждый предмет был очередным гвоздем в крышку его гроба.

— Анна, снимай, — он покачал головой, и в его глазах читалось обреченное предчувствие.

— Все, я готова, — бодро объявила я, отмахнувшись от него. — Мы можем ехать.

Ренато закрыл лицо ладонью, и из его груди вырвался сдавленный, полный истинного страха стон:

— Мне пиздец. Из меня сделают евнуха. Я в этом уверен.

Но я уже вышла в коридор, отбрасывая на ходу последнюю цепочку на шею. Его предупреждения лишь подливали масла в огонь моего решительного настроя.

Пусть боятся.

Пусть все они сегодня вечером увидят не испуганную пленницу, а женщину, с которой придется считаться.

Я набросила на плечи лёгкую накидку, пряча платье до поры до времени. 

«Сниму, как приедем», — пронеслось в голове с решительным щелчком.

Мы вышли из особняка и устроились в салоне лимузина. Едва машина тронулась, как Ренато снова начал своё.

— Пока есть время, поменяй платье, я тебя умоляю, — его голос был похож на скрип натянутой струны, готовой лопнуть.

— Ренато, не беспокойся, у меня всё под контролем! — отмахнулась я, глядя на мелькающие за тонированным стеклом огни Барселоны.

Но он не унимался, буквально ёрзая на сиденье.

— Я тебе деньги дам. Сколько захочешь. Давай заедем в бутик, и ты возьмёшь другое платье. Любое. Самый дорогой бренд. Только не это.

— Нет, — ответила я твёрдо, наслаждаясь его отчаянием.

— Ну тогда я могу уже завещание писать, — он сгорбился, уставившись в пустоту. — Мне конец.

— Он не тронет тебя, — попыталась я его успокоить. — Я же сказала, что если он тебя тронет, то я сброшусь с балкона.

— Он сначала тебя убьёт, — с мрачной уверенностью проронил Ренато. — Потом меня. Потом всех, кто был в радиусе километра. А потом и себя в придачу, от злости, что ему некому будет приказывать.

— Ты слишком драматизируешь! — рассмеялась я, хотя внутри всё похолодело от его слов. Он ведь мог быть и прав.

Через некоторое время мы подъехали к внушительному особняку Кристиана. Машина плавно остановилась. Я вышла, сбросила накидку и бросила её на сиденье, будто сбрасывая последние цепи. Шёлк алого платья заалел в свете уличных фонарей, словно свежая кровь.

— Анна... — прозвучал последний, отчаянный шёпот Ренато.

Но я уже не слушала. Подняв подбородок и расправив плечи, я пошла к парадному входу, чувствуя, как от разреза до бедра веет прохладный вечерний воздух. Каждый шаг на высоких каблуках отдавался чётким стуком по мостовой, словно отбивая такт моему личному вызову. Призрачный щит Ренато остался позади, в лимузине. Впереди была арена, и я была готова выйти на бой.

Мне открыли дверь, и я переступила порог, впуская в себя гул голосов, смех и музыку. Зал был полон людей, сверкающих драгоценностями и улыбками. Взгляд скользнул по знакомым лицам — где-то в толпе мелькнул Фабио. А потом я увидела Мартина.

Он как раз подносил бокал с шампанским к губам, но, заметив меня, резко подавился, закашлялся. Его глаза округлились от изумления, и он с немым укором покачал головой, словно предостерегая.

«Плевать», — пронеслось у меня в голове с холодным равнодушием.

Я направилась вглубь зала, к эпицентру власти. И увидела их. Валерио, стоявшего ко мне спиной, и Кристиана. Когда взгляд Кристиана упал на меня, он буквально окаменел. Его лицо застыло в маске шока. Валерио, не видя меня, посмеялся в ответ на какую-то свою реплику, но Кристиан лишь резко мотнул головой в мою сторону, его глаза выдали тревогу.

Валерио начал медленно оборачиваться, его голос, насмешливый и привычно властный, уже звучал в мою сторону:

— Мятежная принцесса, наконец-то соизволила...

Но слова застряли у него в горле. Он замер. Полностью. Его взгляд, скользнув по мне, по этому аломому шелку, по декольте, по разрезу, впился в моё лицо. Всё его тело напряглось, как у хищника, учуявшего не просто добычу, а прямую угрозу.

Легкая, насмешливая улыбка мгновенно сошла с его губ, сменившись каменной маской.

В его глазах, всегда таких тёмных, вспыхнули знакомые адские огни, но на этот раз в них не было ярости.

Было нечто более опасное — шок, перерастающий в леденящее, безмолвное бешенство.

Даже шумный гул гостей на мгновение отступил на второй план, затмеваемый этим немым поединком взглядов.

Он смотрел на меня, и в его взгляде читался один-единственный вопрос, заданный без слов: «Ты совсем сошла с ума?»

А я, встретив его взгляд, позволила себе едва заметно улыбнуться. Именно тот эффект, на который я и рассчитывала.

Я сделала несколько легких, почти невесомых шагов по направлению к ним, чувствуя, как шелк платья ласкает кожу, а взгляды присутствующих прилипают к фигуре, очерченной алым.

Валерио так и остался замершим, будто громом пораженный. Только мускулы на его скулах напряглись, выдавая бурю внутри.

— Здравствуй, Кристиан, — произнесла я, и мой голос прозвучал на удивление мелодично и безмятежно. Я одарила его улыбкой, в которой не было и тени смущения.

Кристиан, бледнея, кивнул, его взгляд беспокойно забегал между мной и Валерио.

— Здравствуй, Анна, — пробормотал он, и в его голосе слышалось неподдельное сочувствие, смешанное с тревогой.

Внезапно железная хватка впилась в мое запястье. Валерио с силой дернул меня за собой, заставив сделать несколько неустойчивых шагов. Боль, острая и мгновенная, пронзила руку, и я резко, со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Он, не говоря ни слова, властно отвел меня в сторону, подальше от любопытных взглядов, в тень арочного проема.

Оттолкнув меня за тяжелую портьеру, он развернулся, и его лицо теперь было искажено гримасой неконтролируемой ярости. Глаза пылали темным огнем.

— Это что за хуйня, Анна? — прорычал он, его голос был низким, хриплым, как рык раненого зверя. — Ты что, блять, на себя натянула! — последние слова он выкрикнул так громко и резко, что я невольно вздрогнула всем телом, почувствовав, как по спине пробежали ледяные мурашки.

Собрав всю свою волю в кулак, я выпрямилась, заставляя себя дышать ровно.

Я медленно, с вызовом, провела ладонью по талии, ощущая под пальцами упругий шелк, подчеркивающий каждый изгиб.

— Мне нравится, — парировала я, заставляя свой голос звучать нарочито спокойно и даже слегка насмешливо. — А тебе нет? Разве я выгляжу не безупречно?

Его взгляд, пылающий ненавистью и чем-то еще, более сложным, скользнул по мне с ног до головы, задерживаясь на декольте и разрезе. Его губы искривились в гримасе отвращения и чего-то еще, что было похоже на животный, неприкрытый интерес, который он отчаянно пытался подавить.

— Это на тебе как вторая кожа, сука, — прошипел он, и каждое слово было обжигающим, как удар раскаленного железа. — Прозрачная. Вызывающая. Ты что, вообще не понимаешь, где находишься?

Его руки, сжатые в кулаки. Они сжимались и разжимались, и я видела, как они мелко, предательски трясутся. Это была физическая реакция, глубокая и неконтролируемая, выдавшая его с головой. Я дошла до него. Дошла по-настоящему, до самых потаенных струн.

— Сука, я прибью всех здесь, — прорычал он, бросая яростные, обещающие расправу взгляды на окружающих, которые поспешно отводили глаза. — Ты какого хуя нацепила это на себя? Ты вообще в своем уме?

Я позволила себе язвительную улыбку, глядя ему прямо в глаза, не отступая ни на йоту.

— Просто подарок тебе. Полагаю, ты оценишь.

— Мне?! — его голос взорвался от возмущения, и по напряжению во всём его теле было видно, как он сдерживается, чтобы не сделать со мной что-то немедленное и жестокое, возможно, ударить. Его рука даже дёрнулась.

— Да успокойся ты, — сказала я с преувеличенным терпением, будто объясняла что-то непонятливому ребёнку. — Я пришла сюда с тобой как твоя спутница. Тот самый «третий тип», помнишь? Ты же сам говорил — тень, последний рубеж. Разве тень должна быть серой и незаметной?

— Ты выглядишь не как тень, а как шлюха с центрального проспекта, — выплюнул он, и слова его были отточены, как лезвие, желая ранить.

Что ж, ему это удалось, но я не подала виду.

— Иди в задницу, — отрезала я, с силой вырывая свою руку из его ослабевшей хватки.

Я резко развернулась и пошла прочь, специально, назло ему, вкладывая в каждый шаг всю возможную вызывающую пластику, нарочито покачивая бёдрами так, чтобы шелк платья шептал о непокорности.

Он не выдержал и пары секунд. Я услышала его быстрые шаги за спиной, прежде чем он с силой настиг меня, схватил за плечо и снова пригвоздил к себе. Его пальцы впились в обнажённую кожу так больно, что у меня перехватило дыхание, и бок заныл от синячной боли.

— Мне больно! — вырвалось у меня, и это была чистая правда.

Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха, а голос прозвучал низко, хрипло и полным торжествующей жестокости предвкушения:

— Дома будет ещё блять больнее, мятежная принцесса. Клянусь тебе этим. Ты сама этого добиваешься.

Мой взгляд, скользя по залу, поймал знакомый силуэт. Елена. Она стояла неподвижно, уставившись на мой наряд, а затем начала отчаянно хлопать ладонью по руке Фабио, привлекая его внимание. Тот обернулся к ней, проследовал за её взглядом и увидел нас. Его глаза сузились, он медленно покачал головой, и на его губах появилась та самая, безжизненная улыбка, полная скрытого смысла и намёков.

А потом я увидела Амадо. Он флиртовал с какой-то блондинкой, но, заметив нашу сцену, мгновенно оставил её и направился к нам. Его разноцветные глаза горели неподдельным, хищным интересом.

Валерио, заметив его приближение, будто взорвался изнутри. Я почувствовала, как его тело напряглось до предела. С одним резким, почти яростным движением он снял с себя пиджак и набросил его мне на плечи, накрыв алое платье и часть головы тёмной тканью.

— Да что ты делаешь?! — попыталась я вырваться, но его хватка была стальной.

Он выдохнул, и в этом выдохе слышалось нечто среднее между яростью и отчаянием. Затем, с неожиданной аккуратностью, он поправил пиджак на моих плечах, запахнул полы, скрывая от глаз весь мой вызывающий наряд. Его пальцы на мгновение задержались на моих плечах, горячие и влажные.

— Будущий труп прячу, — прорычал он мне в самое ухо, и его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Потому что если он, — Валерио кивком указал на приближающегося Амадо, — Посмотрит на тебя в этом платье ещё раз так, как посмотрел только что, я при всех выну из него кишки и заставлю тебя в них запутаться.

В его словах не было бравады. Лишь холодная, безжалостная констатация факта. Он прятал меня не из заботы, а потому, что видел во мне своё имущество, на которое позарился другой хищник. И в его мире это было объявлением войны.

— Анна, — Амадо растянул губы в широкой, полной обаяния улыбке, но его разноцветные глаза сверкали чистейшим ядом.

Он ловко поймал мою руку, прежде чем я успела её одёрнуть, и с преувеличенной галантностью прикоснулся губами к тыльной стороне пальцев.

— Добрый вечер. Ты выглядишь ослепительно.

Валерио, стоявший рядом, буквально кипел. Я чувствовала исходящее от него тепло, как от раскалённой плиты.

— Амадо, уйди нахуй отсюда, — прорычал он, и его голос был низким, обещающим расправу. — Пока я вежливо прошу.

Амадо лишь театрально закатил глаза, разыгрывая из себя оскорблённую невинность.

— Валерио, ну что ты как ребёнок? Ты спрятал такой прекрасный вид своим гребанным пиджаком. Напрасно. Такое искусство должно быть на виду.

Я наблюдала за ними, за этим взрывоопасным танцем двух альф, и внутри всё закипало от протеста. Я не хотела быть призом в их противостоянии. Медленно, подчеркнуто, я высвободила свою руку из пальцев Амадо. Затем, не сводя с Валерио взгляда, я сбросила с плеч его пиджак. Тёмная ткань бесшумно упала на пол, и алое платье снова запылало на мне, как открытый вызов.

Валерио провёл рукой по своим безупречным волосам, сбивая их. Его взгляд метал в Амадо немые пули, но затем медленно, неумолимо перевелся на меня. И в его глазах я прочитала уже не просто ярость.

Я прочитала приговор.

Я наклонилась, подняла с пола его пиджак, отряхнула невидимые пылинки и протянула ему обратно. Ткань всё ещё хранила тепло его тела.

— Если ты не против, то я бы поела, — сказала я ему на удивление спокойным, ровным тоном, словно между нами не было ни криков, ни угроз. Развернулась и, не дожидаясь ответа, направилась к длинному столу, ломящемуся от закусок, чувствуя, как её алое платье плывёт впереди, рассекая толпу.

За спиной донёсся насмешливый голос Амадо:

— Она тебя убивает, Валерио. Медленно, но верно. И, чёрт возьми, я буду наблюдать за этим зрелищем.

— Сейчас я её убью, — прозвучал ответ Валерио, и в его голосе не было ни капли сомнения, лишь холодная, отточенная решимость.

— Рука не дрогнет? — с притворным любопытством поинтересовался Амадо, и я услышала его удаляющиеся шаги.

Я не оборачивалась, но знала — чувствовала каждым нервом — что Валерио пошёл за мной. Его тяжёлые, размеренные шаги отдавались в такт моему учащённому сердцебиению. Я подошла к столу, взяла тарелку, но еда не интересовала меня. Вся моя сущность была сосредоточена на приближающейся буре, чьё дыхание я уже чувствовала у себя на затылке.

Я стояла у стола с закусками, сжимая в пальцах холодную фарфоровую тарелку, когда его руки обхватили мою талию. Нежно, почти ласково, но с такой скрытой силой, что любое движение было бы бесполезно. Он прижался ко мне сзади, и его губы коснулись моего уха.

— Я трахну тебя прямо сейчас, — прошептал он, и его голос был низким, густым, как смола, полным обещания и угрозы. — За этим столом. С другой стороны, где стена. Чтобы все видели.

Ледяная волна страха и ярости прокатилась по мне.

— Не надо, — выдохнула я, пытаясь отодвинуть его руки, но его пальцы лишь впились в шёлк платья сильнее, прижимая меня к себе.

Он прижался ещё плотнее, и я не могла не почувствовать его готовность, твёрдую и требовательную через слои ткани. Его ладонь скользнула с талии на мой живот, властно прижимая меня к себе.

— Прямо сейчас, — повторил он, и его губы обожгли кожу моего плеча горячим, влажным поцелуем, в котором не было ни капли нежности — лишь пометка территории. — Ты сама этого хотела, надев это. Ты сама напросилась.

Воздух перехватило. Я замерла, чувствуя, как стены зала смыкаются вокруг, а взгляды гостей превращаются в давящую тяжесть. Это был не просто акт насилия. Это был спектакль, который он собирался устроить, чтобы сломить меня окончательно и показать всем, кто здесь хозяин.

Он внезапно отступил на шаг, разомкнув объятия. Воздух снова хлынул в мои лёгкие, холодный и обжигающий.

— Ладно, — он выдохнул, и в его голосе прозвучала невероятная, с трудом добытая усталость.

Он провёл рукой по лицу, затем глубоко вдохнул несколько раз, будто пытаясь сбить с себя дурман ярости и желания.

— Побудем тут ещё чуть-чуть и домой. Ты меня, блять, вымотала.

Я смотрела на него, на это странное, почти человеческое проявление усталости. Его гнев отступил, сменившись измождённой сдержанностью. Но это затишье было обманчивым.

Его взгляд снова скользнул по мне, по этому аломому платью, и он сжал челюсти, словно заставляя себя не сорваться снова.

Затем он взял мою руку. Уже не с больной хваткой, а аккуратно, почти формально. Но в этом жесте всё ещё чувствовалась стальная власть. Он сделал лёгкое, почти незаметное движение ногой, поправляя складки на брюках, и я поняла — он пытался скрыть следы того самого, невысказанного напряжения, что всё ещё бушевало в нём.

— Пошли, — коротко бросил он, и его голос снова стал ровным, деловым.

Мы пошли по залу, и я чувствовала, как его пальцы лежат на моей коже — ни горячие, ни холодные, просто присутствующие. Как кандалы, которые он временно ослабил, но не снял. Буря миновала, но предупреждение висело в воздухе, густое и невысказанное:

«Дома будет больнее».

И теперь эти слова отзывались в тишине между нами громче любого крика.

Мы провели в зале ещё около часа, слушая пустые разговоры Кристиана и других гостей. Напряжение между нами было осязаемым, как густой туман.

Наконец, мы покинули приём и сели в лимузин. Всю дорогу царило гнетущее молчание, нарушаемое лишь свистом ветра за стеклом.

Лимузин остановился у особняка. Едва колёса перестали крутиться, я резко выскочила из машины и бросилась бежать к входной двери, сердце колотилось в груди, как птица в клетке.

— Стоять, блять! — прорычал сзади голос Валерио, полный такой звериной ярости, что по спине пробежали мурашки.

— Нет! — крикнула я в ответ, уже взлетая по ступеням и врываясь в холл.

Внутри всё замерло. Охранники и слуги, заслышав наши голоса, встали по стойке смирно.

Ренато, увидев меня и с диким взглядом, лишь молча, с безысходностью покачал головой.

Следом в особняк ворвался Валерио.

— Анна! Всем, блять, выйти из этого особняка! Немедленно! — его команда прокатилась по залу, как взрывная волна.

Все бросились выполнять приказ, рассеиваясь, как испуганные мыши.

Ренато бросил на меня последний, полный жалости взгляд и скрылся за дверью.

Валерио стремительно преодолел расстояние между нами, его пальцы с силой впились в мои запястья.

— Красивое платье! — он рывком притянул меня к себе, его лицо было искажено гримасой бешенства. — Платье, блять, красивое, говоришь?! Для меня, блять?!

Он тряс меня так, что зубы стучали, а в глазах потемнело. Затем он схватился за край алого шелка и с силой дёрнул. Раздался резкий, сухой звук рвущейся ткани.

— Валерио, нет! — взвыла я, но было поздно.

Слепая ярость превратила его в разрушительную силу.

Он рвал платье на клочья, срывал его с меня, топтал ногами, будто это была не ткань, а я сама, моя плоть и дух.

Он распорол его, растерзал, и когда от наряда остались лишь жалкие лоскуты, он остановился, тяжело дыша, и уставился на результат своего уничтожения.

Я стояла, прикрывая одной рукой грудь, дрожа от холода, страха и унижения.

Он резко выхватил пистолет, схватил меня за горло и с силой прижал к холодной стене. Сталь дула с глухим стуком упёрлась мне в зубы, а затем проникла в рот, заставляя подавиться.

Его глаза налились кровью, в них не было ничего человеческого.

— Ну как тебе платье, а? Мятежная принцесса, — его голос был хриплым шепотом, полным смертоносной нежности. — Нравится? Мне оно понравилось. Очень!

Он с силой швырнул меня на холодный паркет, боль от падения пронзила спину.

Я попыталась отползти, но он был молниеносен. Его пальцы рвали молнию на своих брюках.

— Нет! — мой крик сорвался в истеричный вопль, я забилась, пытаясь вырваться, оттолкнуть его.

Но он был неумолим. Он грубо раздвинул мои ноги, его вес придавил меня к полу. Раздался резкий звук рвущейся ткани — он просто разорвал мои трусы. И затем, без единого звука, без предупреждения, он вошёл в меня. Резко, болезненно, сухо.

Моё тело выгнулось от шока и боли, в горле перехватило воздух.

— Валерио, прекрати! — я взвыла, но это был уже не протест, а мольба, полная отчаяния и ужаса.

Он не слушал. Его движения были жёсткими, механическими, лишёнными даже тени страсти. Он пригвоздил меня к полу своим телом, его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха.

— Заткнись, — прорычал он, и его голос был низким, хриплым, будто из самой глубины ада. — Ты хотела показать себя? Показать всем, какая ты красивая? Ну так получай! Получай внимание, которого так жаждала!

Каждый его толчок был словно удар ножа, напоминанием о моей беспомощности, о его абсолютной власти.

Я лежала, прижатая к полу, и смотрела в потолок, чувствуя, как по щекам катятся горячие, бессильные слёзы.

Он мстил мне.

Мстил за мою дерзость, за мой вызов, за каждый проблеск неподчинения.

Мой взгляд, затуманенный слезами и болью, упал на блестящий металл, лежащий на паркете рядом — его пистолет, выпавший в сумятице.

Отчаяние и ярость слились в один ослепляющий импульс.

Рука сама потянулась к холодной стали. Пальцы нащупали знакомый вес, я с трудом, дрожащей рукой, спустила с предохранителя и, не целясь, резко нажала на курок, уперев дуло ему в грудь, куда-то в область плеча.

Грохот выстрела оглушительно прокатился по пустому холлу. Валерио дёрнулся, его тело на мгновение обмякло на мне, и из его губ вырвался хриплый, больше удивлённый, чем злой, возглас:

— Сука...

В его глазах мелькнуло нечто невыразимое — шок, боль, и странное, почти одобрительное удивление. Этого мгновения хватило.

Я с силой вытолкнула его с себя, вскочила на ноги и, не оглядываясь, бросилась бежать по лестнице. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дыхание и осознать, что только что совершила.

За дверью царила звенящая тишина, нарушаемая лишь отдалённым, нарастающим гулом — то ли сирены, то ли адреналин в висках.

Я выстрелила в Валерио Варгаса и теперь последствия этого поступка нависли над моей жизнью, как гильотина.