15. Правила зверушки.
Проснувшись, я помылась в душе, смывая остатки сна и тяжёлые мысли. Надела простые шорты и лёгкий топик, высушила волосы феном, и они легли привычными мягкими волнами. Перед зеркалом механически поправила нарощенные ресницы, возвращая лицу привычное, безупречное выражение. Затем вышла в гостиную.
Валерио уже сидел за столом и завтракал. Я села рядом и тоже принялась за еду, наливая себе кофе.
— Доброе утро, — я улыбнулась ему, стараясь, чтобы улыбка получилась лёгкой и естественной.
— Доброе утро, — ответил он, его голос был ровным, но усталым. Он отпил глоток кофе и отставил чашку. — Сегодня возвращаемся в Испанию, — проворчал он, больше глядя на свою тарелку, чем на меня.
— Почему? — не удержалась я. — Мы же на месяц.
— Дела появились, — вздохнул он, проводя рукой по волосам. — Да и, наконец-то, Амадо Баскес приезжает, а там у Кристиана приём.
— Поняла, — кивнула я, пряча разочарование.
Возвращение в Барселону означало возвращение в привычный круговорот приёмов, интриг и напряжения.
— Ты расстроен?
— Конечно, — он фыркнул, и в его глазах мелькнуло знакомое раздражение. — Возвращаться в Барселону в марте — это просто ужас.
Я не могла не улыбнуться его вечной войне с испанской погодой.
— Ты постоянно куда-то улетаешь в такое время года?
— Вообще да, — пожал он плечами, как если бы это было самым обычным делом. — Стараюсь.
— А кто на месте босса? — поинтересовалась я, отламывая кусочек круассана.
— Октавио, — коротко бросил он, и в его тоне прозвучало что-то среднее между уважением и лёгкой досадой.
Консильери.
Советник, который мог разговаривать с ним на равных. Тот самый человек, чьё мнение Валерио вынужден был слушать.
Мысль о том, что в его отсутствие бразды правления переходили к этому загадочному Октавио, заставляла задуматься о сложной иерархии его мира, в которой у меня была своя, пока ещё не до конца понятная роль.
Возвращение в Испанию сулило не только холод и дождь, но и новые испытания в этой вечной интриге за власть и выживание.
Мы уже были в аэропорту. К родителям я не заезжала, а то снова расплачусь и загрущу, хоть они и были в Дубае по прихоти Валерио.
Лучше не надо.
Лучше просто так через телефон. Холодный экран — надёжный барьер против настоящих, живых эмоций.
Мы сели в самолёт, и я механически пристегнулась. И снова мой взгляд, против воли, выхватил из полумрака ту самую стюардессу — ту, что была на борту, когда мы улетали.
Элегантную, с безупречной улыбкой и слишком внимательным взглядом, скользящим по Валерио.
— Почему она тут? — тихо спросила я, глядя в окно на заходящее на взлётную полосу солнце. — Ты же не пользовался ими.
Он лениво повернул голову, его губы тронула та самая, раздражающе самодовольная ухмылка.
— По приколу, — пожал он плечами, как будто речь шла о смене бренда воды в мини-баре. — Почему бы нет? Ревнуешь?
— Нет, — буркнула я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.
— А жаль, — он откинулся на спинку кресла, закрывая глаза с видом мученика. — Так бы ещё лучше было.
— Пошёл к черту, — выдохнула я, поворачиваясь к нему спиной, но в груди комом застряла знакомая, едкая смесь злости и чего-то ещё, что очень напоминало ту самую ревность, в которой я только что отказалась.
Я уснула в самолёте, прикрыв глаза всего на секунду.
Проснулась от ощущения качки и того, что меня несут.
Я приоткрыла глаза и увидела мелькающий потолок терминала аэропорта, а затем — ночное небо Испании. Валерио нёс меня на руках, его шаги были ровными и уверенными.
Я почувствовала, как тепло его тела согревает меня сквозь тонкую ткань одежды, и снова закрыла глаза, притворяясь спящей. Было проще притвориться, чем встретиться с ним взглядом и нарушить эту странную, хрупкую иллюзию заботы.
И вот я проснулась полностью — в своей комнате в Барселоне, в его особняке.
Знакомый паркет под ногами, знакомые шторы на окнах, пропускающие тусклый свет мартовского утра.
Всё было на своих местах, но что-то изменилось. Воздух был другим — не сухим и жарким, как в Дубае, а влажным и прохладным, пахнущим морем и старыми камнями.
Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как реальность медленно обволакивает меня.
Поездка в Дубай казалась ярким, ослепительным сном. А здесь, в этих стенах, всё было по-настоящему.
Здесь были его правила, его власть, его тёмное прошлое, о котором я теперь знала чуть больше.
Встав с кровати, я вышла из комнаты и пошла на поиски хоть какой-то души.
Может, даже Валерио.
После дубайской жары и ярких красок, мрачная торжественность особняка давила на плечи, а тишина звенела в ушах.
Пройдя по бесконечным коридорам, я спустилась на первый этаж. И тут услышала приглужённые голоса, доносящиеся из-за двери его кабинета.
Один — его, привычно властный и сдержанный.
Другой — незнакомый, более молодой, с дерзкими, насмешливыми нотками.
Я тихо подошла и прислушалась, прислонившись к прохладной стене у приоткрытой двери.
— Отдохнул в Дубае, а? — посмеялся незнакомец.
По голосу он был будто даже младше Валерио.
— Отдохнул. Ещё бы отдыхал, если бы ты не приехал, — проворчал Валерио, и в его тоне сквозило знакомое раздражение, но без настоящей злобы. — Ты ведь почти полгода отдыхал, а оборвал мой отдых, Амадо.
Амадо.
Имя прозвучало для меня как выстрел.
Тот самый Амадо Баскес, из-за которого мы так внезапно вернулись.
— Ой, да ладно тебе, — парировал тот, и в его голосе слышалось нагловатое веселье. — Или тебе своя зверушка важнее?
Сердце у меня замерло. Я перестала дышать, вжавшись в стену.
«Зверушка».
Это обо мне.
— Закрой рот, Амадо. — Голос Валерио не повысился, но в нём зазвенела сталь, от которой по спине пробежали мурашки. — Иначе я тебе сейчас пулю в лоб пущу. Анну вообще не трогай.
В воздухе повисла напряжённая пауза. Даже за дверью я почувствовала, как сгустилась атмосфера.
— Ты расклеился, Валерио, — наконец, с лёгким, вымученным смешком прозвучал голос Амадо. — Она спит? — сменил тему Амадо, и в его тоне теперь читалось любопытство.
— Спит, — коротко и ровно ответил Валерио, отрезая дальнейшие расспросы.
— Где же тот Валерио Варгас, которого я знаю, — с преувеличенной тоской вздохнул Амадо. — Эх, Валерио, Валерио...
— Перед тобой он. Просто настроения нет из-за этой погоды.
— Может ты и Валерио Варгас, но явно уже не тот. Дубай, видимо, пошёл тебе не на пользу, наверное.
Я медленно отодвинулась от двери, чувствуя, как по телу разливается странная смесь страха, гнева и чего-то тёплого.
Он встал на мою защиту. Резко, без колебаний. Не позволил меня унижать. В этом мире, полном жестокости и пренебрежения, такая простая, грубая защита значила больше, чем любые сладкие слова. Но также это было и напоминанием: я была его «зверушкой». Его собственностью, которую он один имел право дразнить или защищать.
И этот Амадо, похоже, был тем, кто не боялся бросать ему вызов. Он видел перемену в Валерио, и эта перемена, судя по всему, была связана со мной. От этой мысли стало одновременно страшно и странно значимо. Что предвещало новые бури в и без того неспокойном море моей жизни.
— Анна? — прямо за спиной раздался низкий, узнаваемый голос Ренато.
Я вздрогнула так, что всё тело дёрнулось, и сдавленно вскрикнула, резко оборачиваясь.
Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание.
— Боже, Ренато! — вырвалось у меня, и я инстинктивно прижала руку к груди, пытаясь унять его бешеный стук. — Ты напугал меня!
В тот же миг за дверью кабинета разговоры резко оборвались.
Послышались тяжёлые, уверенные шаги, и дверь распахнулась полностью, впуская в полумрак коридора полосу яркого света.
На пороге стоял Валерио, а чуть позади него, вынырнув из глубины кабинета, — тот самый незнакомец.
Амадо.
Мои глаза невольно округлились.
Амадо был... Я даже не знала, как описать.
Его лицо было одновременно притягательным и отталкивающим. А главное — его глаза. Один — тёплый, почти золотисто-карий. Другой — холодный, пронзительно-голубой.
И этот контраст был настолько резким и неестественным, будто кто-то взял и ровно пополам разделил радужную оболочку.
Его волосы, русые с тёмными прядями, были нарочито взлохмачены, а на губах играла улыбка. Но это была не дружеская улыбка. Скорее, оскал хищника, акулы, учуявшей добычу.
От неё по спине пробежали ледяные мурашки.
Я инстинктивно, не осознавая движений, отшатнулась назад, наткнувшись на неподвижную фигуру Ренато, ища хоть какую-то защиту.
— Это та самая Анна? — растягивая слова, с нескрываемым любопытством спросил Амадо, его разноцветные глаза с любопытством скользнули по мне с головы до ног.
Валерио же не сводил с меня своего тёмного, тяжёлого взгляда. В его позе читалась напряжённая собранность.
— Ты подслушивала? — он медленно выгнул бровь, и его голос прозвучал ровно, но в нём слышалось опасное напряжение.
— Нет! Нет! — я замотала головой, чувствуя, как слова путаются от страха и необходимости оправдаться. — Я не подслушивала, честно.
— Что тогда ты тут делаешь? — не унимался он, его взгляд буравил меня, выискивая ложь.
— Я искала тебя, Валерио, — выдохнула я, снова ощущая, как горит лицо.
Я чувствовала себя ребёнком, пойманным на месте преступления, хотя не сделала ничего предосудительного.
— А потом просто услышала голоса и замерла. Не хотела мешать.
Я мельком посмотрела на Амадо, и в голове пронесся единственный, но жгучий вопрос.
Почему они в кабинете разговаривали на английском, а не на испанском? Было ли это случайностью, или они обсуждали что-то, что предназначалось для чужих ушей?
— Анна, иди в комнату, — приказал Валерио, его голос стал низким и властным, не терпящим возражений.
Внутри всё закипело от протеста.
Почему? Почему я всегда должна безропотно подчиняться и уходить, как послушная собачка?
— Почему? — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала неприкрытая обида. — Почему я должна идти в комнату? Что вы тут такого обсуждаете, что мне нельзя слышать?
— Верно, — неожиданно вступился Амадо, и его акулья улыбка стала ещё шире.
Он с явным удовольствием наблюдал за зарождающимся конфликтом.
— Оставь её, Валерио. Пусть посидит с нами. Интересно же, — его разноцветные глаза с любопытством скользнули по мне, словно я была новым экзотическим животным в зоопарке.
Валерио медленно перевёл взгляд на него, и в воздухе на мгновение повисло молчание, густое и напряжённое. Затем его глаза, тёмные и бездонные, снова уставились на меня.
— В комнату! — прозвучало ещё резче, и в его тоне зазвенела сталь.
Но что-то во мне в этот момент окончательно сорвалось.
Возможно, усталость.
— Нет! — резко выпалила я, и собственный голос прозвучал для меня чужим, полным неподдельного вызова.
Я скрестила руки на груди, принимая боевую стойку, и уперлась взглядом в Валерио, готовая отстаивать своё право остаться.
— Ренато, — холодно бросил Валерио через плечо, уже разворачиваясь к кабинету.
Железные пальцы Ренато мгновенно сомкнулись на моём плече. Я забилась, пытаясь вырваться, оттолкнуть его неподвижные руки.
— Валерио, я же ничего такого не сделала! — отчаянно крикнула я ему в спину, но он уже не слушал, делая шаг в кабинет.
Амадо, проходя мимо, на мгновение задержал на мне свой разноцветный взгляд. В его глазах читалось не сочувствие, а чистое, ненасытное любопытство, словно он наблюдал за интересным экспериментом.
«Придурки», — пронеслось в голове, горячее и яростное.
— Да отпусти же ты меня! — рывком попыталась я высвободиться из хватки Ренато, но его пальцы даже не дрогнули. Отчаяние и злость подступали комом к горлу. — Я пойду! Пойду! — выдохнула я, сдаваясь, но пытаясь сохранить последние крупицы контроля. — Но только на кухню. Я почти ничего не ела!
Это была правда. От нервного напряжения и смены часовых поясов в животе сосало пустотой.
Ренато молча проводил меня на кухню, его мощная фигура замерла у входа, словно часовой.
Я с размаху открыла холодильник, сгребла в охапку всё, что попалось под руку — кусок хамона, сыр, немного фруктов — и швырнула это на стол.
Усевшись, я принялась есть с таким видом, будто прожевывала собственное унижение, отрывая куски хлеба с такой силой, что крошки разлетались по столу.
Мои брови сдвинулись в сердитую стрелу. Я отложила нож и уставилась на Ренато, который стоял, невозмутимо сложив руки на груди.
— Объясни мне, Ренато, — начала я, стараясь говорить спокойно, но в голосе всё равно проскальзывала дрожь. — Почему он так поступил? Я же ничего не сделала! Ничего! Просто стояла в коридоре. Почему он всегда так... Вышвыривает меня, как назойливого щенка?
Ренато молчал пару секунд, его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнула тень чего-то — может, усталости от этих драм.
— Амадо, — наконец произнёс он коротко, как отрубил.
— Что? — я не поняла. — Что значит «Амадо»? При чём тут он?
— Он не хочет, чтобы тебя видел Амадо. Слишком много. Слишком близко.
Я фыркнула, с силой отодвигая тарелку.
— Это нелогично и глупо. На приёмах, на всех этих дурацких мероприятиях он так или иначе будет меня видеть. Валерио что, собирается прятать меня в чулане каждый раз, когда этот тип появляется на горизонте? Или он думает, что Амадо ослепнет, как только я войду в комнату?
Ренато тяжко вздохнул, словно мне приходилось объяснять очевидное.
— Амадо не как все. Он моложе Валерио на три года. Ему двадцать один, твоего возраста и он странный. Непредсказуемый. Валерио ему доверяет, но... — Он запнулся, подбирая слова. — Держит его на расстоянии вытянутой руки. Особенно когда дело касается тебя. Может ревнует. Или боится, что Амадо что-то скажет, что-то сделает... Не знаю, что у него в голове, — Ренато развёл руками, и в этом жесте впервые за всё время прозвучала искренняя растерянность. — Но видит бог, с тех пор как ты появилась, Валерио и сам не свой.
Я откинулась на спинку стула, и по моему лицу расползлась горькая, невесёлая улыбка.
Всё это было так абсурдно, так по-детски.
— Придурки, — прошептала я, глядя в потолок, и в этом одном слове было всё — и злость, и усталость. — Оба придурки. Один — потому что прячет, как ценную игрушку. Другой — потому что, похоже, только и ждёт, чтобы её отобрать. А я сижу тут, на кухне, и жую этот чёртов хамон, будто от этого что-то изменится.
Я медленно повернула голову и встретилась взглядом с Ренато. Уголки моих губ поползли вверх в загадочной, почти беззвучной улыбке.
Ренато нахмурился, его бдительный взгляд стал ещё пристальнее.
— Что? — спросил он коротко, в его голосе прозвучала лёгкая тревога.
— Сегодня есть какой-нибудь приём? — осведомилась я с невинностью, подперев подбородок рукой. — Или, может, ужин? Что-нибудь, для чего мне понадобится... Ну, ты знаешь, выбрать платье.
— Нет, — ответил Ренато, не моргнув глазом. — Завтра. Завтра вечером у Кристиана.
— Хорошо, — кивнула я, и моя улыбка стала чуть шире, чуть более осмысленной.
Я отломила ещё один кусочек хлеба, размышляя.
Завтра.
Это давало мне время.
— Анна, — голос Ренато прозвучал твёрже. — Что ты задумала?
Я подняла на него глаза, широко раскрыв свои, пытаясь придать им выражение чистейшей, почти детской искренности.
— Я? — переспросила я, слегка наклонив голову. — Ничего.
Но в глубине моих глаз, там, куда не мог проникнуть даже его испытвающий взгляд, уже зрела твёрдая решимость.
Я резко встала, отодвинув стул с таким скрежетом, что он эхом отозвался в тишине кухни. Не глядя на Ренато, я направилась к выходу, чувствуя, как его тяжелый взгляд впивается мне в спину. Его шаги беззвучно зазвучали следом, преследующая тень.
— Видит бог, я тебя предупреждаю, — его голос, низкий и налитый свинцовой серьезностью, прозвучал прямо у меня за спиной. — Ничего не делай. Не испытывай терпение Валерио. Ты не представляешь, чем это может обернуться.
Я не обернулась, не сбавила шаг, продолжая идти по коридору к лестнице.
— Всё хорошо, — бросила я через плечо, и мой голос прозвучал нарочито легко, почти певуче. — Я буду хорошей «зверушкой». Послушной. Смирной. Не переживай ты так, Ренато.
Я поднялась по лестнице, чувствуя, как прохлада мраморных ступеней проникает сквозь тонкую подошву.
Его голос догнал меня снизу, потеряв часть своей твердости и наполнившись почти что усталой мольбой:
— Анна, не испытывай его. Пожалуйста.
Я остановилась на полпути, обернулась и посмотрела на него сверху вниз. На его обычно невозмутимом лице читалось неподдельное беспокойство.
— Хорошо, хорошо, — сказала я, махнув рукой, как будто отмахиваясь от надоедливой мухи.
Но в моих глазах, которые он не мог разглядеть в полумраке лестничного пролета, не было и тени покорности. Там горел холодный, решительный огонь.
Он предупреждал меня о буре, но вместо того, чтобы искать укрытие, я решила научиться управлять ветром.
Подойдя к шкафу, я отыскала взглядом то самое алое платье — то самое, что купила тогда, в тот день с Ренато, в бутике, где он смотрел на меня с таким немым неодобрением.
Я провела пальцами по шёлку, чувствуя его прохладную, скользкую текстуру.
Оно было вызовом.
— Твой час настал, — прошептала я так тихо, что слова затерялись в шелесте ткани, но они прозвучали для меня как клятва.
Я говорила не платью. Я говорила себе. Мятежной принцессе, которая устала прятаться в тени. Вечером, на приёме у Кристиана, в логове к другим волкам, я не буду овечкой на поводке. Я надену эту кожу — кожу из алого шёлка — и стану кем-то другим. Кем-то опасным. Кем-то, кого Валерио не ожидает увидеть.
Я сжала платье в руках, и в груди зажёлся холодный, решительный огонь. Час прятаться и подчиняться прошёл. Наступал час смотреть в глаза хищникам и показывать собственные клыки.