Его тень. Мятежная.

Утром, уже в стерильной тишине пентхауса, Ренато безмолвно протянул мне коробку. Внутри лежал тот самый айфон, сияющий, как игрушка для взрослых. Я взяла его. Пластик и стекло были холодными и чужими в руке.

Я нажала на боковую кнопку. Экран вспыхнул. После долгих месяцев цифрового поста каждый пиксель казался неестественно ярким, кричащим. Первым делом, на автомате, я потянулась к иконке телеграмм. Симку мне дали старую, вернее, восстановили — призрак моей прошлой жизни в виде номера вернулся ко мне, как сообщник, одобренный Валерио.

Я вошла в свой аккаунт. Десятки непрочитанных чатов, некоторые — от людей, лица которых я с трудом могла вспомнить. Мир, который жил без меня, суетливо и бессмысленно. Потом я ткнула в иконку инстаграм.

И тут меня накрыло.

Всё так поменялось. Интерфейс, функции, сам дух. Новые тренды, новые лица, новые сленги, о которых я не знала.

Я пролистывала ленту, и это было похоже на изучение чужой культуры.

Люди, которых я когда-то знала, отправились в путешествия, вышли замуж, родили детей, сменили работу. Их жизнь текла по накатанной колее, в то время как моя свернула в адский, но ослепительный тупик.

Год.

Всего год.

А ощущение, будто провалилась в портал и вынырнула в параллельной реальности, где говорят почти на том же языке, но всё — другое.

Валерио сидел на диване напротив, уткнувшись в планшет. Его брови были слегка сдвинуты, пальцы быстро скользили по экрану. Наверное, работал или просматривал отчёты о «бизнесе». Или планировал, какую ещё часть моего мира ему сегодня контролировать. Я не знала и уже почти не хотела знать.

Я сидела, уткнувшись в телефон, как в спасательный круг, и в то же время как в окно в ту жизнь, которой у меня больше не было.

Я смотрела всё подряд.

Бессмысленные рилсы, где люди танцевали под песни, которых я не слышала. Новостные сводки о событиях, которые прошли мимо меня. Фотографии кафе, в которых я никогда не сидела. Это был поток чужой, кипучей жизни, и я наблюдала за ним из-за толстого, невидимого стекла своей новой, золочёной клетки.

Телефон в руках был не символом свободы, а её мучительной пародией — я могла видеть весь мир, но не могла до него дотронуться.

Хотя чего я сейчас раскисла.

Я сама выбрала его, сама.

Так что плевать. Нельзя было жалеть себя, выбрав огонь добровольно.

Я посмотрела на Валерио. Он всё так же сидел, погружённый в экран планшета, его профиль был резким и отстранённым.

— Мне скучно, — сказала я, и голос прозвучал ровно, без нытья.

— У тебя появился телефон. Что ещё надо? — он не оторвался от планшета, его ответ был таким же механическим, как щелчок клавиши.

— Мне скучно, — повторила я уже громче, вкладывая в слова лёгкий, но ощутимый металл вызова.

Он медленно поднял на меня взгляд. Его глаза, тёмные и аналитические, изучали моё лицо, выискивая истинную причину этого заявления. Не каприз, не просьбу — а скрытый ультиматум.

— Что ты хочешь? — спросил он, откладывая планшет в сторону. Его поза изменилась, в ней появилась привычная готовность к битве воли.

— Я не знаю, — я пожала плечами, изображая лёгкое безразличие, но внутри всё сжалось в тугой комок.

На самом деле я как-то соскучилась по Испании. По тому напряжённому электричеству в воздухе на его «мероприятиях», по опасной игре в кошки-мышки с людьми вроде Мартина и Фабио, по тому чувству, когда каждый нерв натянут как струна, а ты должна сохранять маску холодного спокойствия.

Эта жизнь была адом, но в нём не было одного — скуки.

— Придумай мне что-то, Валерио! — мои слова прозвучали уже с требованием, я даже слегка топнула босой ногой по ковру. — Придумай!

Я требовала развлечения, как привилегии, положенной мне по статусу его «третьего типа». Я бросала ему вызов, проверяя границы своей новой, хрупкой власти — власти над его вниманием.

Его губы медленно растянулись опасной и предсказуемой ухмылке. Ему не понравился тон, но ему понравился вызов.

Скука была для него таким же врагом, как и для меня.

— Придумаю, — произнёс он тихо, и в его глазах вспыхнули знакомые огоньки, предвещающие бурю. — Обещаю, скучно не будет.

— Только что-то нормальное, — добавила я, сузив глаза, предупреждая его о слишком уж экстремальных вариантах. — Ты уже придумал?! — не выдержав, я вскочила и плюхнулась с ним рядом на диван, отчего пружины прогнулись, а его планшет подпрыгнул. — Придумал?

Он даже не вздрогнул, лишь медленно перевёл на меня взгляд, полный преувеличенного терпения, как на назойливого щенка.

— Нет.

— А сейчас? — пододвинулась я ближе, упираясь локтем в спинку дивана и подпирая подбородок кулаком.

— Твою мать, сказал же нет, — его голос прозвучал ровно, но в нём зазвенела сталька лёгкого раздражения.

Я выдержала паузу, глядя, как он пытается снова сосредоточиться на экране. Затем на моём лице расплылась хитрая, почти детская улыбка.

— А я вот придумала, — объявила я сладким голосом. — Ты работай, а я буду сидеть и смотреть.

С этими словами я устроилась поудобнее, поджав под себя ноги, и уставилась на него с преувеличенным, пристальным вниманием, словно он был самым увлекательным шоу на свете.

Я не собиралась ничего говорить. Просто сидеть и смотреть. Следить за каждым движением его бровей, за тем, как шевелятся его пальцы, как он потихоньку закипает под весом моего немого, навязчивого присутствия.

Это была месть. Крошечная, абсурдная, но сладкая.

Если он не давал мне нормального развлечения, я сама стану его развлечением — в самой раздражающей возможной форме.

— Что ты делаешь? — спросила я, нарочито медленно и растягивая слова.

Он не отрывал взгляда от планшета, но его пальцы замерли.

— Ты не видишь? — прозвучал его ровный, безразличный голос.

— Что ты делаешь? — повторила я с той же интонацией, будто интересуюсь погодой.

— Анна! — его голос резко сорвался на низкую, предупреждающую ноту. Это был короткий, мощный щелчок кнута.

— Валерио! — парировала я с преувеличенной, сладкой веселостью, точно перекликаясь с ним на детской площадке.

Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза встретились с моими, и в них не было ни раздражения, ни досады. В них была та самая, леденящая душу пустота, за которой скрывалась бездонная, первобытная ярость. Он посмотрел на меня так, словно хотел убить. Не в порыве гнева, а хладнокровно, методично, как удаляют соринку, мешающую обзору.

Тишина стала густой и тяжёлой, как свинец. Но внутри меня, вопреки всему, вспыхнула маленькая, ликующая искорка.

Я нашла его слабое место.

Его невозмутимость была доспехом, а моё нарочитое, глупое поведение — тем самым клинышком, который мог этот доспех расшатать.

Он не сказал ни слова. Просто смотрел.

Он продолжил работать, впившись взглядом в экран, но я чувствовала, как каждым мускулом он ощущает мое присутствие.

Я сидела и вздыхала.

Не обычные вздохи, а театральные, глубокие и полные скорби, будто на мои плечи взвалили все мировые проблемы.

Он сжал губы в тонкую белую полоску.

Я вздохнула ещё раз, уже почти как паровоз, отправляющийся в путь.

— Да твою же мать!

Он резко встал с дивана, с такой силой, что мебель жалобно заскрипела. Схватив свой телефон, он одним движением набрал номер, не отрывая от меня горящего взгляда.

Дверь открылась, и на пороге, словно тень, возник Ренато. Его каменное лицо не выражало никаких эмоций.

— Ты! — Валерио ткнул пальцем в мою сторону, не сводя с меня глаз, полыхующих от бешенства. — Иди с этой назойливой Анной погуляй! Я уже не могу!

Ренато вздохнул. Это был не обычный вздох, а целый эпос, полный стоического принятия своей судьбы телохранителя, няньки и стража при «мятежной принцессе».

Я грациозно поднялась с дивана и одарила Валерио самой сияющей, самой язвительной улыбкой.

Победа была сладка, как мёд.

Он плюхнулся обратно на диван, с силой тыкая пальцем в планшет, будто пытался прожечь в нём дыру.

— Вот пойду гулять... — протянула я, медленно направляясь к выходу и нарочито громко размышляя. — Одна... С Ренато... — я обернулась на пороге, притворно надув губы. — Вот блин, как досадно!

— Блять! — прорычал он, и это был уже не просто гнев, а чистейшее, концентрированное бешенство.

Он начал подниматься, и по его позе было ясно, что сейчас он готов разнести всю комнату.

С сорвавшимся со смеха криком я выскочила из пентхауса, хлопнув дверью, оставив его одного в кипящем котле его собственного раздражения. Эта маленькая стычка закончилась не его победой, а моим тактическим отступлением, и мы оба это прекрасно понимали.

Мы вышли из пентхауса, и тяжёлая дверь бесшумно закрылась за нами, отсекая мир Валерио с его кипящим раздражением.

Я повернулась к Ренато. Он стоял, бесстрастный и неподвижный, как скала, ожидая указаний.

— Ты придумал, куда мы пойдём? — спросила я, подняв бровь.

— Нет, — его ответ был коротким и не оставляющим пространства для дискуссий.

— Придумывай, — скомандовала я, сложив руки на груди.

Он медленно перевёл на меня взгляд. Его обычно каменные глаза отражали теперь целую гамму чувств — от глухого отчаяния до немого ужаса.

Он уставился на меня так, словно горел заживо, словно каждый его нерв был обнажён и просил пощады. Казалось, он умрёт прямо здесь, от одной только необходимости принять решение.

— Ренато, ну почему я должна думать? — вздохнула я с преувеличенной обидой, разводя руками. — Ты же мужчина! Ну, пойдём туда, — я махнула рукой в сторону зелёного массива видневшегося вдали парка, решив смилостивиться над ним.

Он посмотрел в указанном мной направлении, затем снова на меня. В его глазах мелькнула тень облегчения, смешанная с глубокой, хронической усталостью. Без единого слова он кивнул и сделал шаг в сторону парка, его мощная фигура автоматически заняла позицию чуть позади и сбоку от меня — вечный страж, вечный спутник, вечная тень.

Я улыбнулась про себя. Была какая-то извращённая радость в том, чтобы выводить из равновесия не только самого Валерио, но и его непоколебимого солдата.

В этом мире, полном контроля и власти, даже такие маленькие акты неповиновения и спонтанности становились драгоценными трофеями.

Мы ходили по парку, и я купила нам по коктейлю. Точнее, Ренато оплатил, а я «вручила» ему стакан — сложно было понять, кто кого ведёт в этой прогулке.

Я без умолку болтала, комментируя всё подряд — прохожих, собак, облака.

Наконец, я перешла к главному.

— Расскажи что-то о Валерио.

— Не имею права, — его ответ был предсказуем, как восход солнца.

— Ренато, я ничего не расскажу, — начала я заговорщицки, понизив голос. — Клянусь. Мне просто нужно знать. Ведь я его эта... «владелица». Ты мне помогал тогда, потому прошу тебя ещё раз мне помочь. Хочу лучше его понять.

— Чтобы что? — в его голосе впервые прозвучала не отстранённость, а лёгкое, живое подозрение.

— Чтобы, может, как-то поменять его. Смягчить.

— Не получится, — отрезал он, и в его тоне не было сомнений.

— Господи, Кристиан сказал, что такое возможно! Та же Виолетта Скалли...

Ренато тяжело вздохнул, будто на его плечи снова легла вся тяжесть этого мира. Молчание затянулось.

Он смотрел куда-то в сторону, его челюсть была напряжена.

— Что ты хочешь услышать? — наконец, сквозь зубы, прорычал он.

Сердце ёкнуло. Я сделала ставку и выиграла.

— Почему он боится темноты?

Ренато резко повернул ко мне голову. Его обычно бесстрастные глаза расширились от неподдельного шока.

— В смысле, боится темноты? — он произнёс это так, будто я спросила, умеет ли Валерио летать.

Я замерла.

Чёрт. Кажется, я сейчас сказала что-то очень личное, чего знать не должна была. Но отступать было поздно.

— Я скажу, если ты расскажешь, — пошла я ва-банк, глядя на него прямо.

Он смерил меня долгим, тяжёлым взглядом, взвешивая риски. Наконец, кивнул. Согласие было похоже на капитуляцию.

— Ладно.

— В общем, я это заметила тогда в лабиринте, когда мы с ним потерялись. Он держался за мою руку, его рука дрожала, но не от холода, Ренато. А от страха, он был напряжён. Так же он спит с включённым светом, а когда я просила его выключить, то он говорил, что ему лень. Так же, когда я выключала свет, он сразу прижимался ко мне.

Я сделала глоток коктейля, дав ему время осознать услышанное. Ренато слушал, не двигаясь.

— На дне рождения Фабио выключили свет. Валерио просто замер тогда. Просто стоял и замер, я подошла к нему, он сначала скрутил мне руку, но потом я сказала: «Валерио». Он сразу понял, что это я, и выдохнул с таким... Как бы сказать... Облегчением, что я нашла его в той темноте. Потом, когда ещё не включили свет, он прижался ко мне.

Я посмотрела на Ренато, впиваясь в его каменное лицо в поисках хоть какой-то реакции.

— Ещё почему-то, когда я его обняла, он сначала расслабился, а потом сказал, чтобы я так не делала. А взгляд был бешеным.

Ренато медленно перевёл взгляд на свой стакан, затем на деревья, и снова на меня. В его глазах бушевала внутренняя борьба. Он что-то знал. Что-то важное. И сейчас решал, стоит ли доверять мне этот осколок прошлого своего босса, который, возможно, был опаснее любого пистолета.

— В общем, — сказал Ренато, и его голос прозвучал приглушённо, будто он разговаривал сам с собой. — Я не думал, что он боится темноты, но видел постоянно свет в его комнате с улицы. Думал, что просто включён.

Я смотрела ему прямо в глаза, пытаясь прочитать хоть что-то за их каменной поверхностью.

— То есть ты не знаешь, почему он боится темноты?

— Верно.

Разочарование кольнуло, но я не сдавалась.

— Тогда расскажи что-то другое.

Ренато сделал глоток из своего коктейля, словно набираясь сил. Он отвёл взгляд, уставившись в даль аллеи, в своё прошлое.

— Я слышал это от отца. Когда Валерио был маленьким, то его, так сказать, мать, которая была у его отца Алехандро Варгаса как в «гареме». Ну, ты поняла.

Я кивнула, сжав стакан так, что пальцы побелели. Валерио мельком касался этого, но слышать подробности было совсем иным делом.

— И один раз, чтобы его отец убрал всех девушек, то она чуть не убила Валерио.

Воздух перехватило у меня в груди.

— Алехандро, конечно же, спас Валерио, но... Почему-то отчитал Валерио и избил. Не знаю, почему он так сделал. Скорее всего, просто ебанутый.

Я замерла полностью, мир вокруг поплыл. Это было чудовищнее любой выдумки.

Отец спасает сына от смерти, а потом сам же его избивает.

— Мой отец, конечно, жалел Валерио. Тогда, как бы сказать, спас его, отвлекая Алехандро.

— Как он его отвлёк? — прошептала я, боясь спугнуть эту страшную исповедь.

— Моему отцу пришлось подстроить смерть одного из солдат, чтобы спасти Валерио.

Цена спасения.

Одна жизнь за другую. В их мире всё имело свою цену, даже милосердие.

— А что было с Валерио? — голос мой дрогнул.

Ренато медленно перевёл на меня тяжёлый взгляд.

— Если ты увидишь у него на спине шрамы, которые покрыты татуировками, то поймёшь. Полосочками такие. Плетка.

Плетка.

В голове пронеслись обрывки воспоминаний — его спина под шёлком рубашки, сложный узор татуировок.

Я всегда думала, что это просто часть его имиджа, броня. А оказалось — саван, скрывающий старые, незаживающие раны.

— Сколько ему было? — выдохнула я, уже зная ответ, но нуждаясь в подтверждении.

— Пять или шесть, точно не помню.

Пять лет.

Возраст, когда мир должен состоять из сказок и безопасности. А его мир состоял из гарема отца, ненависти матери и плети, ставшей наказанием за собственное спасение.

Внезапно его страх перед темнотой, его ярость, его неспособность принять простую человеческую ласку обрели чудовищный, болезненный смысл.

И этот смысл давил на грусть тысячью пудов, заставляя смотреть на всё, что происходило между нами, в совершенно новом, ещё более мрачном свете.

— Ренато, — начала я, подбирая слова, пока он ещё был в состоянии редкой откровенности. — Поделись ещё одним секретом, пожалуйста.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде читалась усталая покорность неизбежному.

— Каким?

— Почему Валерио не набивает татуировки на груди? — спросила я, вспомнив его идеально чистую, без единого рисунка кожу на торсе, столь разительно контрастирующую с полностью забитой спиной и руками.

Ренато на секунду задумался, его брови слегка сдвинулись.

— Этого я не знаю, — ответил он наконец, и в его голосе не было лукавства. — Никогда не спрашивал. Он просто никогда этого не делал.

В его словах не было скрытого смысла, лишь констатация факта. Эта загадка, казалось, и для него оставалась тайной.

Чистая кожа на груди — возможно, последнее неприкосновенное место, единственный кусок его тела, не отмеченный ни болью прошлого, ни броней настоящего. Или, быть может, там просто не было места для новых шрамов.

Мы вернулись в пентхаус.

Ренато бесшумно растворился в своих владениях, а я зашла в гостиную и увидела его — всё ещё сидящего на том же диване, всё так же уткнувшегося в планшет.

Свет экрана подсвечивал его резкие черты, и сердце у меня сжалось от внезапной, острой жалости, смешанной с чем-то ещё, более тёплым и горьким.

— Ты всё ещё работаешь, — вздохнула я, подходя и опускаясь рядом на диван.

— Да, — он коротко кивнул, не отрывая взгляда от экрана, но затем всё же поднял на меня глаза. — Как погуляла?

Я посмотрела ему в глаза. И сейчас я видела не Валерио Варгаса — двадцатитрёхлетнего босса, жестокого и непоколебимого.

Сквозь эту привычную маску мне вдруг ясно увиделся тот самый пятилетний мальчик, избитый отцом за то, что его чуть не убили.

Забитый, преданный, оставшийся в полной темноте — и внешней, и внутренней.

— Хорошо погуляли, — прошептала я, и голос мой дрогнул от нахлынувших чувств. — Устала. Я спать пойду.

— Иди, — он кивнул, и его взгляд снова скользнул по мне, на секунду задержавшись на моём лице, будто пытаясь прочитать что-то в моём выражении, прежде чем вернуться к планшету.

Я встала и ушла к себе в комнату, оставив его одного в сиянии многочисленных ламп, отгоняющих призраков из прошлого. Но теперь-то я знала, что никакой свет не в силах прогнать ту тьму, что навсегда поселилась внутри него.