Его тень. Мятежная.

Мы сидели за столиком на открытой террасе ресторана, залитые утренним солнцем.

Я отрезала аккуратный кусочек панкейка, обмакнула его в золотистый мёд и отправила в рот. Сладкий вкус казался особенно ярким после вчерашней солёной морской воды.

Пользуясь относительно спокойной атмосферой, я решилась поднять вопрос, который витал в воздухе уже несколько дней.

— Валерио, так всё-таки... — начала я, склонив голову набок и стараясь, чтобы мой голос звучал максимально невинно. — Может, телефон мне?

Он оторвался от своей тарелки с омлетом и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни гнева, ни удивления — лишь привычная, усталая аналитика.

— Зачем тебе он? — спросил он, откладывая вилку и делая небольшой выдох, будто я задала самый обременительный вопрос на свете.

— Ну, родителям звонить, — начала я с самой простой и неоспоримой причины. — Просто смотреть всякое. Новости, фильмы... Инстаграм и всё прочее, — добавила я честно, пожимая плечами. — Ты же говорил «подумаю», когда я спрашивала раньше. Ну, ты подумал? — я посмотрела на него прямо, не отводя глаз. — Просто я устала без телефона. Чувствую себя отрезанной от всего.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, его тёмные глаза читали моё лицо, выискивая подвох, скрытый умысел. Я старалась выглядеть максимально искренней, просто уставшей от цифрового вакуума девушкой, которой не хватает привычного общения с миром.

Наконец, он медленно кивнул, его решение было принято.

— Ладно. Съездим, купим.

Облегчение и радость волной хлынули на меня, но я сдержала слишком широкую улыбку, ограничившись лёгкой, благодарной.

— Спасибо, — прошептала я, снова принимаясь за свой панкейк, но теперь с гораздо лучшим аппетитом.

Он наблюдал за мной ещё мгновение, а затем вернулся к своему завтраку, его лицо снова стало непроницаемым. Это была очередная, крошечная уступка с его стороны.

После завтрака мы сразу поехали за телефоном. Машина доставила нас до большого, сияющего стеклом и хромом магазина электроники.

Войдя внутрь, мы направились прямиком к стойкам с телефонами. Я, привыкшая к своим старым моделям и не следившая за новинками, сразу обратила внимание на знакомый дизайн.

— Вот этот, тринадцатый, вроде неплох, — сказала я, указывая на один из аппаратов.

Почти мгновенно его рука легла поверх моей, не сильным шлепком, а скорее лёгким, но твёрдым хлопком, чтобы привлечь внимание.

— Ты совсем? — в его голосе прозвучало неподдельное, почти отеческое возмущение.

— Что? — я отдернула руку и нахмурилась, глядя на него с полным непониманием.

— Какой, на хуй, тринадцатый? — он покачал головой, смотря на меня так, будто я предложила купить патефон. — Анна, господи. Я прямо в шоке с тебя.

— Чего? — я развела руками, всё ещё не понимая причины его реакции. — Он же нормальный!

— Нормальный? — он фыркнул и взял меня за локоть, подводя к другой стойке, где красовались более новые, футуристичные модели. — Это, милая моя, уже вчерашний, если не позавчерашний день. Смотри, — он взял в руки один из телефонов с большим экраном и тонкими рамками. — Вот, шестнадцатый. Бери. Держи. Смотри. Изучай. Чувствуешь разницу? Это как сравнивать запряжённую лошадь со спортивной машиной.

Я нерешительно взяла предложенный им телефон. Он и правда лежал в руке иначе — тоньше, легче, экран был больше и ярче.

— Но он же дороже, наверное, — пробормотала я, всё ещё пытаясь найти логику в его внезапном щедром порыве.

— Анна, — он произнёс моё имя с тем знакомым, терпеливым раздражением, с которым объясняют очевидные вещи ребёнку. — Если уж покупать, то только лучшее. Я не собираюсь, чтобы у тебя в руках было что-то устаревшее. Это, в конце концов, вопрос престижа. Моего престижа. Так что хватит смотреть на эти древности. Выбирай из последних моделей.

Я покачала головой, чувствуя смесь раздражения и какой-то нелепой благодарности.

Даже в таком простом деле, как покупка телефона, он умудрялся диктовать свои условия и демонстрировать свою власть через щедрость. Это было сбивало с толку. Но, поколебавшись ещё мгновение, я всё же взяла в руки шестнадцатый и принялась его изучать. Возможно, он и был прав. В его мире даже телефон должен был быть оружием или, по крайней мере, статусной вещью. И раз уж я добровольно вернулась в этот мир, мне приходилось всё это принимать. Даже в мелочах.

В итоге, после короткого, но решительного спора, мы остановились на прошке. Я смотрела, как продавец аккуратно упаковывает блестящий новенький аппарат, но протянуть руку, чтобы взять его, мне не пришлось.

— Ему же надо всё установить, настроить, — констатировал Валерио, забирая коробку у продавца и тут же передавая её бесшумно появившемуся Ренато. — Сим-карту купят, необходимые приложения поставят. Всё сделают. Получишь, когда будет готов.

Я чуть не вздохнула с разочарованием, но сдержалась. В его мире даже такие простые вещи проходили через фильтр контроля. У меня не могло быть ничего просто так, в оригинальной коробке. Всё должно было быть предварительно проверено, одобрено и «подготовлено». Это напоминало мне, что моя новая, обретённая с призраком свободы жизнь по-прежнему имела жёсткие рамки.

Мы вышли из прохладного магазина на обжигающую улицу. Я повернулась к нему.

— Куда сейчас? — спросила я, с надеждой глядя на него. — Может, обратно на пляж? Или на ту экскурсию, которую мы вчера не закончили?

Валерио на секунду задумался, проводя рукой по своим идеально уложенным волосам, слегка сбивая их. Его взгляд скользнул по мне, затем устремился куда-то вдаль, к сверкающей на горизонте полосе моря.

— На яхту, — объявил он наконец, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки решимости и азарта.

Сердце у меня ёкнуло.

Яхта.

Вспомнились его вчерашние «планы», один из которых звучал как «потрахаю на яхте».

Неужели он решил воплотить его в жизнь так скоро?

Но вместе с тревогой внутри шевельнулось и странное, предательское любопытство.

Что это будет — очередной акт доминирования или что-то иное?

В его тоне не было привычной грубой настойчивости, скорее предвкушение.

— На яхту? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— На яхту, — подтвердил он, уже направляясь к машине. — Пора покататься. И показать тебе Дубай с лучшего ракурса.

Я последовала за ним, чувствуя, как смесь страха и предвкушения снова завязывает в желудке тугой узел. Казалось, в этом городе не могло быть ничего простого. Даже безобидная прогулка на яхте обещала превратиться в очередной виток наших сложных, опасных и до безумия захватывающих отношений.

Мы подъехали к пирсу, где, выделяясь даже среди других роскошных судов, стояла большая, ослепительно-белая яхта. Её стремительные, агрессивные линии и высоченные мачты без слов говорили о баснословной цене и мощности. Это была не просто лодка, это был символ — его символ.

Мы поднялись по трапу на борт. Капитан и пара членов экипажа в безупречно белой форме ждали указаний. Но Валерио, едва его нога коснулась полированной палубы, коротким, безразличным жестом остановил их.

— Я сам, — бросил он, и этого было достаточно.

Капитан кивнул, и вся команда, не проронив ни слова, развернулась и сошла с яхты на пирс, оставив нас в полном одиночестве на этом громадном судне.

Он без лишних слов прошёл в ходовую рубку. Вскоре послышался низкий, уверенный рокот двигателей, оживающих под его прикосновением. Яхта плавно, почти призрачно, отошла от пирса, и он начал уверенно выводить её на открытую воду.

Я не стала оставаться с ним. Мне нужно было пространство, чтобы перевести дух. Я прошла на самый нос яхты, на ту узкую, заострённую часть, что первой рассекает волны. Там я опустилась на тёплую от солнца поверхность, свесила ноги над бурлящей за бортом водой и обхватила руками холодные, обточенные ветром перила.

И вот тогда меня накрыло полностью.

Ветер, встречный поток от движения яхты, вцепился в мои волосы, вырывая их из пучка и развевая сзади диким знаменем. Передо мной, во всём своём ослепительном величии, проплывал Дубай. Футуристические небоскрёбы, похожие на гигантские кристаллы, росли прямо из бирюзовой воды. Солнце поймало в свои лучи бесчисленные стеклянные фасады, и весь город заиграл ослепительными бликами. Рокот двигателей, свист ветра и мощный плеск волн о корпус внизу стали саундтреком к этому зрелищу.

Я сидела там, одна на носу этого стального зверя, чувствуя, как брызги солёной воды щекочут кожу, а мощная вибрация судна проходит сквозь всё моё тело.

Он был там, сзади, у штурвала. Его руки контролировали наш курс, его воля определяла нашу скорость и направление.

А я была здесь — на острие, на самой грани, лицом к ветру и бескрайнему морю.

Это была идеальная, почти поэтичная метафора нас.

Он — невидимая, всемогущая сила, направляющая движение. А я — та, кого это движение несёт вперёд, в неизвестность, с коктейлем из леденящего ужаса и пьянящего восторга.

В этот миг, с ветром, рвущимся в лёгкие, и солёным вкусом свободы на губах, я с странной ясностью поняла, что не хотела бы быть нигде больше.

Яхта плавно качнулась на лёгкой волне, замершая на месте. Глухой скрежет цепи, отдаваясь в ушах, сменился оглушительной тишиной, нарушаемой лишь ленивым плеском воды о борт и криками чаек где-то в вышине. Мы застыли в золочёной клетке бирюзового залива, с лучшими в мире видами на расплавленное в мареве солнца будущее — Дубай.

Я посмотрела на него. Он вышел из рубки, и его силуэт на фоне ослепительного неба казался вырезанным из тёмного гранита. Неспешными, уверенными шагами он подошёл и встал рядом, его взгляд скользнул по горизонту с тем же привычным, аналитическим безразличием, с каким он разглядывал счета или пистолеты.

Я запрокинула голову, солнце слепило глаза, заставляя щуриться. В его профиле, резком и неумолимом, читалась вся та же властная уверенность.

— Тут красиво, — выдохнула я, и слова прозвучали тихо, почти по-детски наивно на фоне этого рукотворного величия.

Уголок его губ дрогнул, сложившись в знакомую до боли ухмылку, полную самодовольства и скрытой угрозы.

— А я дополняю, — парировал он, и его голос, низкий и бархатный, прозвучал как окончательный приговор.

Он не создавал этот вид, но он им владел. Он был тем, кто решил остановиться здесь и сейчас, тем, кто предоставил эту картинку в качестве фона. Он был режиссёром этого спектакля, а я — и зрителем, и актрисой, чья очередь выходить на сцену ещё не настала.

Я цокнула.

Короткий, резкий звук, полный раздражения и тщетного протеста.

Он не солгал. Он и вправду дополнял.

Его присутствие, его воля, его деньги — всё это было частью пейзажа, без чего картина теряла свой истинный, горький смысл. Без него это были бы просто огни чужого города. С ним — это была демонстрация власти, в которой мне отводилась роль живого аксессуара, способного оценить масштаб.

Он повернулся ко мне, его тёмные глаза, скользнув по небоскрёбам, наконец устремились на меня, и в их глубине заплясали знакомые огоньки — смесь одержимости, голода и того самого, хищного интереса, который заставлял кровь стынуть в жилах и бешено колотиться сердце одновременно.

— Ну что, мятежная принцесса, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, перекрывая шум прибоя. — Готова к следующему акту?

Я встала. Шёлк платья прилип к нагретой коже, и резкий порыв ветра едва не сорвал с меня равновесие. Я выпрямилась во весь рост, встречая его взгляд, в котором уже не было места городскому пейзажу — только я.

— Ты серьёзно привёз меня чисто сюда, чтобы потрахаться? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно, без дрожи, лишь с лёгкой усталой иронией.

Он не моргнул и глазом.

— Да.

Его прямота, как всегда, была подобна удару — оглушающе простой и беспощадной. Ни романтики, ни прелюдий.

Я покачала головой, и ветер тут же вырвал из распущенных волос новую прядь, хлестнувшую меня по лицу.

— Так нельзя.

— Почему это? — он скрестил руки на груди, и в его позе читалось не раздражение, а плотоядное любопытство. Ему было интересно, какой аргумент я сейчас вытащу из рукава.

— Валерио, — вздохнула я, и в этот раз в голосе прозвучала не усталость, а нечто более хрупкое — попытка достучаться. — Я ведь не только тело. Понял бы ты.

Он медленно, словно дикий зверь, сделал шаг вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между нами. Его тень накрыла меня, и солнце вдруг перестало жечь кожу.

— Я понимаю, — произнёс он, и его губы снова исказила та самая, хищная полуулыбка. Его рука поднялась, и пальцы, тёплые и твёрдые, легли мне на шею, чуть ниже линии челюсти, ощущая пульс, выбивавший частую дробь. — Но я хочу просто хорошо потрахаться.

В его словах не было грубости. Была та же утомляющая, леденящая душу искренность. Он видел во мне и ум, и дух, и тот самый «третий тип». Он изучал меня, как сложный механизм. Но в данный конкретный момент ему была нужна одна, простая функция. И он, как хозяин, имел право ею воспользоваться.

Его пальцы скользнули с шеи на мою щёку, большой палец провёл по нижней губе, заставляя меня непроизвольно сомкнуть веки на секунду.

— И ты тоже хочешь, — заявил он тихо, не сомневаясь в своей правоте. — Ты просто пытаешься это оспорить. Это твоя гордость и она мне нравится.

Даже мой протест был частью того, что разжигало в нём азарт. Я была для него не просто женщиной. Я была сопротивляющейся территорией, которую он намеревался покорить снова и снова.

Он поцеловал меня. Его губы, твёрдые и властные, захватили мои с той самой смесью ярости и одержимости, что сводила с ума и я ответила.

Его рука скользнула с моей щеки в волосы, сжимая их в кулак, не причиняя боли, но и не оставляя шанса отступить. Он оторвался от моих губ, его дыхание было горячим и прерывистым.

— Просто отдайся мне, мятежная принцесса, — прошептал он, и его голос звучал низко и настойчиво. — Ты сама вернулась ко мне, я ведь тебя отпускал. Так будь добра, принять меня всего, — его губы снова скользнули по моим, уже не целуя, а лишь ощупывая, пробуя, — Таким, какой я есть.

Я откинула голову назад, подставляя гордо шею под его губы, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Глаза были закрыты. В ушах стоял рокот крови и далёкий, приглушённый гул города.

— Хорошо, — выдохнула я, и это слово было не капитуляцией, а странным, извращённым обетом. — Но помни, Валерио, — я открыла глаза и встретила его тяжёлый, тёмный взгляд, — Я принимаю тебя всего. А это значит, что и ты получишь меня всю. Со всем моим упрямством. Со всей моей ненавистью. И с той частью души, что ты так жаждешь заполучить.

Его губы растянулись в медленной, удовлетворённой улыбке. Это было именно то, чего он хотел. Не покорности, а вызова. Не сломанной куклы, а равного по силе противника, которого можно было бы бесконечно покорять.

— Это всё, что я и хочу, — прошептал он, и его руки скользнули к застёжке моего платья.

И под безжалостным солнцем, под равнодушным взглядом футуристического города, этот акт стал не просто сексом.

Он накрыл мои губы снова, и в этом поцелуе уже не было ничего, кроме чистого, безраздельного захвата. Его пальцы, ловкие и уверенные, нашли незаметную застёжку на моём плече. Лёгкий щелчок — и шелк, лишь секунду назад бывший доспехом, зашуршал, сползая по телу тяжёлой, невесомой волной. Платье упало к ногам, образуя на полированном палубе облако, оставив меня один на один с ветром и его взглядом, пылающим в сгущающихся сумерках.

Он не сводил с меня глаз, снимая с себя одежду — рубашка, отброшенная через плечо, брюки. Каждое его движение было выверенным, почти ритуальным. Он не торопился, наслаждаясь моментом разоблачения, моим и своим. И вот уже его горячая кожа прижалась к моей, смывая последние остатки прохлады от ветра и брызг.

Он уложил нас на тёплое, твёрдое покрытие носа яхты. Железо, прогретое за день солнцем, жгло спину, но этот жар тонул в огне, исходившем от него. Он всё ещё целовал меня, глубоко и властно, его язык был настойчив, его дыхание — моим единственным воздухом. Устроившись между моих бёдер, он прижался к ним, и я почувствовала всю его мощь, всю его готовность.

Его руки гладили мои бёдра, его большие, шершавые ладони скользили по коже, оставляя за собой следы из мурашек. Его прикосновения были твёрдыми, почти изучающими — он заново открывал для себя каждую линию, каждую кривую, словно проверяя, всё ли ещё его владение на месте.

Мои руки вцепились в его мощные плечи, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в этом водовороте. Ногти впились в смуглую кожу, оставляя бледные полумесяцы. Я отвечала ему с той же яростью, с той же отчаянной силой, вкладывая в каждый вздох, в каждое движение всю накопившуюся ярость, боль, ненависть и то странное, необъяснимое влечение, что пустило в этом аду свои ядовитые корни.

Он вошёл в меня — не просьбой, не вопросом, а прямым, безжалостным утверждением своего права. Резкий, наполняющий толчок, вытеснивший воздух из лёгких и вырвавший из горла приглушённый стон, короткий и прерывистый. Не боль, а шок — от внезапности, от полного отсутствия барьеров, от осознания, что это происходит здесь и сейчас, на краю мира, под открытым небом.

Он замер на мгновение, дав мне, дав себе, привыкнуть к этой новой, мучительной близости. Его тело было тяжёлым и горячим, пригвождающим к палубе. Затем он начал двигаться.

Ритм был низкий, настойчивый, первобытный. Каждый толчок был отчеканен властью и желанием. Он не смотрел мне в глаза, его лицо уткнулось в изгиб моей шеи, горячее дыхание обжигало кожу, смешиваясь с солёными брызгами и потом.

— Валерио... — его имя сорвалось с моих губ шёпотом, полным невыносимой смеси отчаяния и порочного наслаждения.

Он ответил низким рычанием прямо в мою кожу, и его руки, лежавшие на моих бёдрах, сжались, впиваясь пальцами в плоть, закрепляя меня в своей власти. Движения его становились всё более уверенными, всё более требовательными, подчиняя себе не только моё тело, но и разум, заставляя его тонуть в этом нарастающем вихре ощущений.

Я закинула руки за голову, ухватившись за холодный металл поручня, искажая пальцы, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом мире, который состоял только из него, из рокота волн и этого неумолимого, сокрушающего ритма. Город передо мной поплыл, расплываясь в золотых и алых бликах, превращаясь в абстракцию, в фон для нашего личного апокалипсиса.

В этом тотальном подчинении, в этом отказе от борьбы в пользу чистого, животного чувства.

Он брал то, что хотел. А я позволяла.

Он не дал опомниться, не дал отдышаться. Его руки, сильные и властные, перевернули меня, как перышко, поставив на четвереньки. Полированная палуба была холодной и твёрдой под ладонями и коленями. Резкий ветер теперь дул в спину, и я почувствовала себя абсолютно беззащитной, открытой.

Он вошёл снова — с той же безжалостной уверенностью, одним резким, глубоким движением, от которого у меня перехватило дыхание. И в тот же миг его пальцы вцепились в распущенные ветром волосы у затылка, оттянув голову назад. Боль, острая и чёткая, смешалась с давлением изнутри, создавая невыносимый, пьянящий коктейль.

Он продолжал двигаться, его бедра бились о мои в неумолимом ритме, каждый толчок отдавался эхом в пустоте внутри. Я невольно прогнулась в пояснице, пытаясь уйти от этой двойной атаки, но это лишь глубже впускало его внутрь. Из горла вырвался долгий, сдавленный стон, который тут же унёс ветер.

Шлепок.

Его ладонь со всей силой опустилась на мою ягодицу. Звук был оглушительно-громким в тишине, а жгучая боль разлилась по коже жаркой волной. Я вскрикнула.

И тогда я стала двигаться в ответ.

Уже не пассивно принимая, а встречая его толчки, отводя таз назад, вкладывая в каждое движение всю накопленную ярость, всё отчаяние, всю эту извращённую страсть, что связывала нас.

С рычанием, больше похожим на звериный, он схватил меня за плечи, с силой приподнял и прижал мою спину к своей груди.

Он был мокрым от пота, его сердцебиение молотком отдавалось у меня в затылке. Одной рукой он обхватил меня за грудь, прижимая к себе так, что дышать стало почти невозможно, а другой — за бедро, удерживая меня в вертикальном положении, полностью контролируя каждый мой изгиб.

Я запрокинула голову ему на плечо, рот открылся в беззвучном, прерывистом стоне. Глаза закатились, перед ними проплывали звёзды, зажжённые на темнеющем небе.

Я была его марионеткой, его вещью, его мятежной принцессой, сломленной и вознесённой на этот алтарь из стали и стекла.

Он прижался губами к моему виску, и этот жест был на удивление нежным, почти интимным, на фоне животной жестокости того, что он делал с моим телом.

— Вот видишь, — его шёпот прозвучал прямо в ухо, хриплый и торжествующий. — Как же ты прекрасна, когда перестаёшь спорить.

Но он ошибался. Я не перестала.

Моя рука сама потянулась вверх, обхватив его сзади за шею, впиваясь пальцами в мокрые от пота волосы у затылка. Это был не жест нежности, а необходимость ухватиться за единственную опору в рушащемся мире. Вторая рука легла поверх его руки, сжимавшей моё бедро, не пытаясь оторвать, а просто чувствуя — стальные сухожилия, пульсацию крови под кожей, его абсолютную власть над моим телом в этот миг.

И тогда я выгнулась. Выгнулась в тугую, изогнутую дугу, прижимаясь к нему ягодицами, вживаясь в него.

Он ответил на этот немой вызов немедленно. Его движения изменились, сбросив последние намёки на ритм, превратившись в неистовый, яростный натиск. Он стал входить ещё глубже, выискивая самые сокровенные, самые уязвимые уголки. Ещё быстрее, почти яростно, заставляя яхту под нами казаться незначительной колыбелью на фоне этого урагана. Ещё жёстче, и каждый толчок теперь был похож на удар — точный, сокрушающий, лишающий воли.

Я закусила губу, пока не почувствовала во рту солоноватый привкус крови, пытаясь подавить крики, превратить их в сдавленные стоны. От очередного, особенно сильного удара, вырвался короткий, высокий визг, пронзивший шум ветра и плеск волн.

Он услышал этот звук. И это стало для него сигналом, топливом, финальным штрихом. Его хватка на моём теле стала  — почти железной. Он нёсся к финалу, и тащил меня за собой — в пропасть, в огонь.

Мы закончили одновременно — не с криком, а с оглушительным, сокрушительным молчанием, в котором рухнули все стены, все маски, всё, кроме животной, всепоглощающей разрядки.

Моё тело выгнулось в последнем, судорожном порыве, и мир на мгновение уплыл из-под ног. Мы чуть не рухнули на палубу, но его железная хватка на моём бедре и груди сжалась, удержав, не дав упасть.

Он оставался моей единственной опорой, моим и тюремщиком, и якорем.

Всё внутри дрожало. Мелкая, неконтролируемая дрожь била по мышцам, вышибая последние силы. Дыхание перехватило, в груди горело огнём, и я ловила воздух судорожными, прерывистыми глотками, не в силах вымолвить ни звука.

Он укусил меня за плечо.

Не нежно, не страстно. По-звериному. Его зубы впились в мышцу у основания шеи с такой силой, что я замерла, ожидая боли, хруста, крови. Но было лишь глухое, давящее давление — метка. Клеймо. Физическое напоминание, чья я. Чьё это тело, чья эта боль, чьё это мимолётное, украденное у ярости наслаждение.

Он не отпускал несколько секунд, его дыхание было тяжёлым и горячим на моей коже. Потом разжал челюсти, и по телу разлилась жгучая волна, смесь боли и странного, пронзительного удовлетворения.

Он, всё ещё держал меня, его голова опустилась мне на плечо. А я, беспомощная, видела, как первые настоящие звёзды зажигаются над потемневшим силуэтом Дубая.