Его тень. Мятежная.

Не забывайте ставить звезды! Это важно.

С того момента на кухне прошло пару дней. Ощущение его кожи под пальцами и тяжёлое дыхание в тишине всё ещё витали где-то на краю сознания, призрачным эхом того странного перемирия, что установилось между нами.

Спустившись по лестнице, я машинально поправила растрёпанные волосы, и тут же замерла, уловив доносящиеся снизу приглушённые, но напряжённые голоса. Я быстренько спустилась на последний пролёт и прижалась к стене в глубокой нише, затаив дыхание.

— Валерио планирует кражу через год, — донёсся чей-то низкий, незнакомый голос.

«Кражу?» — пронеслось у меня в голове, и сердце пропустило удар.

— До этого ещё так долго, — с раздражением фыркнул кто-то другой, чей тембр показался мне знакомым — возможно, один из старших бойцов.

— Он делает это специально, чтобы Скалли не ожидали, — пояснил первый. — Его цель — дочь консильери Энтони.

В ушах зазвенело. Дочь консильери Скалли.

— А смысл от неё? — прозвучал третий, скептический голос.

— Слабину чтобы дали Скалли. Энтони сделает совершенно всё, чтобы оградить Виолетту от этого. Хоть его советника убила сама Виолетта.

Эта последняя фраза ударила по сознанию с новой силой.

Виолетта сама убила советника своего мужа? Что за адская иерархия царила в той семье?

Я, конечно, знала, что Валерио что-то замышляет против Скалли, но чтобы это было так хладнокровно запланировано на год вперёд... Я даже не думала об таких сроках.

Это была не спонтанная месть, а стратегическая операция.

И с чего вообще они разговаривают на английском?

Мысль о том, что они специально скрывают это, делала информацию ещё более ценной и опасной.

Чтобы меня не заметили, я осторожно отошла от ниши и, сделав крюк, обошла это место, направившись в гостиную.

Но когда я уже уходила, из-за угла донёсся обрывок фразы:

— Ещё и грёбанная семья Саморано не отступает от нас. Как назойливые мухи.

«Точно», — вспомнила я.

Валерио же как-то обмолвился, что воюет не только в Нью-Йорке, но и здесь, в Испании.

А вот эта фамилия — Саморано — видимо, и есть та самая семья.

Интересно...

В голове закрутились обрывки информации: далёкая, тщательно спланированная война с Скалли, близкая, навязчивая угроза от Саморано, и я — заложница, «третий тип», обладательница опасного знания — в самом центре этого урагана.

Теперь у меня был не просто кусочек пазла, а целый фрагмент картины, нарисованной паранойей и жаждой мести.

Что я буду с этим делать, я ещё не знала. Но знала одно: тишина после бури была обманчива. Настоящая буря только собиралась на горизонте.

Зайдя в гостиную, я увидела Ренато, сидящего в кресле и с привычной, методичной точностью разбирающего свой пистолет. Масло, металл, отточенные движения — это был его способ медитации.

Я молча подошла и устроилась на диване рядом, уставившись на него.

Он почувствовал мой взгляд, но не поднял глаз, лишь его пальцы на миг замедлили своё движение.

— Что? — спросил он, его голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая усталость.

— Расскажи мне о семье Саморано, — выпалила я без предисловий, прямо в лоб.

Его пальцы замерли на затворе. Он медленно, очень медленно поднял на меня взгляд, и в его обычно бесстрастных глазах я прочитала мгновенную настороженность, а затем — вспышку глухой ярости.

— Откуда ты... — он начал и тут же оборвал себя, с силой выдохнув, будто выдыхая досаду. — Блять. Надо всем языки поотрезать, серьёзно. Никакой конфиденциальности.

— Ну? — не отступала я, скрестив руки на груди. — Я всё равно уже знаю, что они вам мешают. Хочу понять, как и почему.

Он отложил в сторону тряпку и деталь, откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал тяжёлым и оценивающим.

— Ладно. Саморано — семья из Валенсии. Старая, амбициозная. Им не нравятся наши порядки. Конкретно — то, что они не могут торговать людьми напрямую через нас. Валерио, как ты помнишь, ненавидит публичные аукционы, потому скупает постоянно «парней» оптом, чтобы перевоспитывать под своих солдат. Он не разрешает им это на нашей основной территории, а им, видите ли, мало той доли, что они имеют в Барселоне. Потому они и пытаются всеми силами подавить нас, чтобы занять место и тут, и вернуть себе контроль над всеми нелегальными потоками.

В голове щёлкнуло. Вспомнились его слова о Софии, о том, что она была в «более жёстком месте».

— А на чьей территории ведутся ещё аукционы? Точнее, Валерио мне говорил, что София она была в более жёстком месте. Это на чьей территории?

Ренато смерил меня долгим взглядом, словно решая, сколько информации можно выдать, но, видимо, понял, что отступать некуда.

— На территории Амадо, — наконец ответил он, и его голос стал чуть тише. — У него там правила жёстче, чем у Фабио, у нас, у Мартина или Кристиана. Там меньше церемоний и больше прямолинейности.

Я переваривала информацию, складывая кусочки пазла. Получалась мрачная, но логичная картина.

— Получается, Саморано торгует на территории Амадо и им этого мало, они хотят и вашу долю, где Валерио держит всё под своим жёстким контролем?

— Именно, — кивнул Ренато, снова берясь за свой пистолет, будто этот холодный металл давал ему опору. — И Валерио доверяет Амадо именно поэтому. Потому что Амадо принял эту «ношу» — весь этот грязный, публичный бизнес с аукционами — на себя, когда стал боссом. Держит его в определённых рамках, не давая этому свинарнику разлиться по другим, более цивилизованным территориям.

От этой информации стало немного не по себе.

Амадо, с его акульей улыбкой и разноцветными глазами, был тем, кто добровольно взял на себя роль сдерживающего клапана для всего самого отвратительного в их мире. Громоотвода, принимающего на себя весь удар и всю грязь.

— А во сколько лет он стал боссом? — поинтересовалась я, пытаясь представить себе этого юношу, несущего такое бремя.

— В девятнадцать, — ответил Ренато, и в его голосе на мгновение прозвучала тень чего-то — не то уважения, не то сожаления, как если бы он говорил о каком-то природном явлении, которое невозможно изменить.

— Ужас, — я покачала головой, с трудом представляя такого молодого парня, вынужденного принимать такие решения и нести такую ответственность. — Значит, Амадо так сказать, ослабляет удары по вашей семье? Принимает основной огонь на себя из-за этой своей «специализации»?

— Да, — коротко и твёрдо подтвердил Ренато, вставляя на место последнюю деталь и щёлкая затвором. Звук прозвучал в тишине гостиной как точка в нашем разговоре. — Он буфер. И пока он держится, у Валерио есть пространство для манёвра. — Он многозначительно посмотрел на меня, и я поняла, что под «манёврами» он подразумевал и меня, и ту самую затяжную, холодную войну с Скалли, которую я случайно подслушала.

Картина становилась всё сложнее, мрачнее и опаснее.

Я сидела не просто в логове волка. Я оказалась в самом центре сложной, хрупкой и смертельно опасной паутины, где каждый союз был вынужденным, каждая территория — полем боя, а каждый человек — разменной монетой. И моё собственное, шаткое положение в этой паутине с каждой секундой становилось всё более значимым и уязвимым одновременно.

— Ренато, а как выглядят территории этих пяти семей? — спросила я, подтянув ноги под себя. — Ну, мне так сказал Кристиан, что вот пятая семья. Фабио, Мартин, Кристиан, Амадо, Валерио — это и есть те самые пять семей Барселоны? А есть ещё какие-то?

Ренато вздохнул, но, похоже, смирился с моим допросом. Он отложил собранный пистолет.

— Ну, вообще, по-разному выглядят. У нас, — он сделал акцент на слове, — Территория более скажем так, с порядком. Валерио у нас чистоплотный человек. Не терпит бардака.

В голове тут же всплыла картинка: как он на дне рождения Мартина поправлял смятую постель после нашего бурного секса. Теперь это обрело новый смысл.

Это была не просто блажь, а отражение его подхода ко всему — к порядку, к контролю.

— У Фабио тоже чисто, — продолжил Ренато, загибая пальцы. — У Мартина — более-менее. У Кристиана — уже пожёстче. А у Амадо ты сама поняла.

— А есть ещё семьи? — не унималась я.

— Есть, но они малые. Обычно ходят под одной из пятёрки, как союзники. По большей части — пешки. Но некоторые семьи набивают себе так сказать «животы»... — он поискал слово, — Это если что, ряды. Я их так называю. Вот они набирают себе людей, становятся больше, а потом и выдвигаются в свет, как пять семей, которыми сейчас являемся мы. Так было и с нами когда-то.

— Так везде? — удивилась я. — Я имею в виду, так во всех странах? Даже в Нью-Йорке?

Ренато чуть улыбнулся, и в его улыбке была тень уважения и предостережения.

— Если ты про Скалли... — он покачал головой. — Я про Скалли бы вообще помолчал, если хочешь жить спокойно. Потому что у него сейчас три места, где правят Скалли. Нью-Йорк, в Италии его дядя — точно не знаю, какой город, — и Лос-Анджелес.

— Ни хрена себе расплодились, — прошептала я, поражённая масштабами империи, против которой ополчился Валерио.

— Не то слово, — мрачно согласился Ренато. — Но отвечаю на твой вопрос. Нет, не везде так сплетаются пять семей и делают именно «пятёрку». Пока что только в Испании, а точнее, в Барселоне, так. Уникальный случай, можно сказать. В других городах все обычно воюют за свои территории поодиночке. Ну, в Нью-Йорке я знаю, что Скалли, Манфреди и ещё Риццо — теперь тройка. Но это не союз, как у нас. Это просто три сильнейшие семьи, которые пока не могут друг друга сожрать, вот и держат шаткое перемирие.

Я сидела, переваривая эту информацию.

Барселонская «пятёрка» была уникальным образованием — хрупким альянсом, построенным на взаимной выгоде и сдерживании.

И Валерио был частью этой сложной системы, одновременно и защищённой ею, и ограниченной. Это объясняло многие его действия, его осторожность и его стратегическое мышление.

— Спасибо, Ренато, — я искренне улыбнулась ему и, повинуясь внезапному порыву, просто обняла его за плечи.

Он замер, его тело стало жёстким, как камень.

— Ты чего это? — прошептал он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. — Если Валерио увидит, то прибьёт меня нахер и тебя за компанию.

— Не прибьёт он тебя, — с лёгкой досадой вздохнула я и отпустила его, отодвинувшись. — Мне нужны друзья в этом мире. Хоть кто-то. Чтобы не сойти с ума полностью.

Ренато скептически хмыкнул.

— А Елена? Разве вы не... Ну, не подружки, но хотя бы союзницы по несчастью?

— Серьёзно? — я подняла брови. — Ладно, я бы, может, и смогла с Софией, если бы та не сбросилась. Но Елена? Я быстрее в неё выстрелю, чем буду с ней дружить. Она смотрит на меня как на конкурентку, а я на неё — как на приспособленку.

— А зря, — вздохнул Ренато, снова принимаясь за своё оружие, будто ему нужна была физическая активность, чтобы переварить эту «женскую болтовню». — Она ведь с Фабио. А Фабио — серьёзная фигура. С ней лучше стоять, чем враждовать.

— Я не буду менять своё мнение о человеке только из-за того, что она с Фабио, а я, так сказать, с Валерио. Его «третий тип», — я произнесла это с лёгкой иронией. — Тем более, мне кажется, что Елена скоро просто сдохнет. Ей не нравится это бесстрастие Фабио к ней. Она как-то проговорилась об этом. Она хочет страсти, а он её использует как красивый аксессуар.

Ренато на секунду поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Спасибо, — неожиданно сказал он.

— За что? — я нахмурилась.

— Ты рассказала мне информацию. Поделилась наблюдениями. Мы что теперь, подружки что ли? — он произнёс это с такой мёртвой паночкой, что это было смешно. — Сплетницы? Будем теперь обсуждать, у кого из девушек босса любовник толще?

Я сначала фыркнула, а потом не сдержалась и расхохоталась. Смех был нервным, с оттенком истерики, но он был настоящим. Ренато смотрел на меня, и уголки его губ дёрнулись в едва заметной улыбке.

— Ладно, «подружка», — проворчал он, возвращаясь к своему пистолету. — Только давай без обнимашек. А то мне ещё жить охота. И следи за языком. Не вся информация бывает полезной для здоровья.

Я кивнула, улыбка всё ещё не сходила с моего лица. В этом безумном мире, полном опасностей и интриг, эта странная, вынужденная дружба с угрюмым охранником казалась единственным проблеском чего-то нормального. И, возможно, именно это делало её такой ценной.

Посидев ещё некоторое время в гостиной, пытаясь переварить услышанное от Ренато, я наконец поднялась и вышла в коридор.

И будто по какому-то злому року, с лестницы спускался Валерио. Увидев меня, он остановился и указал на меня пальцем, его взгляд был тяжёлым и предвещающим ничего хорошего.

— Ты.

— Это не я, — автоматически вздохнула я, хотя он ещё ничего не обвинил. Просто тон его голоса сам по себе звучал как обвинительный приговор.

— Одевайся, мятежная принцесса. Ехать надо, — приказал он, спускаясь на мою ступеньку и загораживая собой путь.

— Куда? — насторожилась я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

Он наклонился чуть ближе, и на его губах играла та самая, безжизненная улыбка, что всегда предвещала неприятности.

— В гроб. Точнее, гроб поедем тебе выбирать. Пора хоронить.

Я закатила глаза, стараясь скрыть лёгкую дрожь, которую вызвали его слова.

— Иди ты в задницу, — буркнула я, пытаясь протиснуться мимо него к лестнице.

Ох, он не упустил возможности парировать.

— Что насчёт твоей? — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и насмешливый.

— Обойдёшься. Максимум — посмотришь и всё, — отрезала я, уже поднимаясь по ступенькам.

— Жду через десять минут, — бросил он мне вслед, и в его тоне не осталось места для шуток.

Я поднялась в свою комнату. Поскольку он не уточнил, как именно одеваться, на любой официальный приём или встречу он всегда давал чёткие указания, я решила не усложнять.

Надела простые тёмные джинсы, серое худи и собрала волосы в высокий небрежный хвост.

Сойдёт.

Ровно через десять минут я вышла из особняка и скользнула в салон лимузина. Валерио уже сидел там, уставившись в телефон, но я чувствовала, что всё его внимание сосредоточено на мне.

Машина тронулась, и я, глядя на массивную дверь, нарушила молчание.

— Валерио, вот скажи мне, обязательно постоянно на лимузине кататься? — спросила я с наигранным любопытством. — Почему не на «Мерседесе»? Или вообще на чём-то другом? Неужели не надоел этот гроб на колёсах?

Он медленно поднял на меня взгляд, отложив телефон.

— А что хочешь ты? — спросил он с деловой непосредственностью, будто я попросила стакан воды.

— «Роллс-Ройс». Розовый, — выпалила я первое, что пришло в голову, с вызовом глядя на него.

— Хорошо, — без тени улыбки и каких-либо эмоций согласился он.

— Я пошутила! — поспешила я отыграть назад, понимая, что он и вправду может это сделать. — Если ты уж и купишь его, то покупай белый. А лучше чёрный. Чтобы тебе соответствовало.

Он поднял бровь, и в его глазах вспыхнули знакомые насмешливые огоньки.

— Что за расизм, русская девушка? Я просто смуглый. Все, поехали, — бросил он водителю, хотя мы уже ехали.

— Я не тебя назвала чёрным, господи! — вздохнула я, понимая, что попалась на его удочку. — Ну, да, ты... Ну, уголёк.

— Кто? — его голос приобрёл опасную, бархатистую мягкость.

— Уголь, — сказала я ровно, не отводя взгляда. — Уже запекшийся. Обгоревший донельзя.

— Тогда вообще отлично, — парировал он, и его губы растянулись в той самой, хищной улыбке, что заставляла меня замирать. — Горячий, греющий и способный сжечь дотла.

— Ты должен был обидеться, — с театральной досадой констатировала я, разводя руками.

— Я? Обидеться? На уголь? — он фыркнул, и в этом звуке впервые за сегодня прозвучало что-то похожее на искреннее веселье. — Уголь горячий, Анна. А я люблю всё горячее. Включая тебя.

Я не могла не рассмеяться, качая головой.

— Извини, что сомневалась в твоей самооценке. Она, я смотрю, закалена в аду.

— Прощаю, Анна, — произнёс он, и его голос внезапно стал тише, почти нежным, и в нём прозвучала та самая, редкая нота, что всегда заставляла моё сердце биться чаще и сбиваться с ритма.

Этот человек был загадкой, в которой буря и тишина уживались одновременно.