Его тень. Мятежная.

Не забывайте ставить звезды! Это важно.

Машина плавно остановилась на обочине. Мы вышли, и я сразу услышала доносящийся из-за забора сдержанный лай. Перед нами была неприметная территория, огороженная высоким забором. Ни вывески, ни опознавательных знаков — ничего, что говорило бы о том, что это за место.

Я с недоумением огляделась.

— Что это за место? И куда мы вообще приехали? — я выгнула бровь, вопросительно глядя на Валерио.

Он молча указал подбородком на небольшую дверь в скромном одноэтажном домике по соседству.

— Заходи внутрь. Увидишь.

Мы вошли в дом.

Внутри нас встретили пожилые мужчина и женщина; их лица озарились тёплыми, почти радушными улыбками при виде Валерио.

Они что-то быстро и оживлённо сказали ему по-испанскому, на что он лишь коротко кивнул. Затем он жестом показал мне следовать за собой, и мы вышли через заднюю дверь прямо на просторную, ухоженную территорию.

И тут у меня буквально перехватило дыхание. Передо мной был питомник.

Приют для животных.

Снова!

Не веря своим глазам, я повернулась к Валерио с широкой, неподдельной улыбкой.

— Снова? Ты снова привёз меня в приют? — в моём голосе звучало и удивление, и искренняя благодарность. — Мне очень приятно. Спасибо.

Он стоял, засунув руки в карманы, его лицо оставалось невозмутимым.

— Да.

Я окинула взглядом чистые, просторные вольеры и сравнения не заставили себя ждать.

— Этот уже другой, совсем не похож на тот, первый, с вывеской. Это что, новый приют? — уточнила я.

— Да, новый, — подтвердил он тем же ровным, немного отстранённым тоном.

Подойдя к ближайшему вольеру, я протянула руку, и несколько собак тут же дружелюбно подбежали ко мне, виляя хвостами.

Я принялась их гладить, как вдруг заметила одну знакомую морду.

— Боже мой, я её помню! — воскликнула я, с нежностью почесав за ухом ту самую собачку, которую мы когда-то кормили на улице.

Я подняла взгляд на Валерио.

— Это та самая, с набережной! Это невероятно классно, что их наконец-то забрали с улицы и дали им дом.

Валерио не отвечал. Он просто стоял и наблюдал за мной, за моей реакцией, и в его пристальном взгляде читалась какая-то сложная, невысказанная мысль.

Разглядывая ухоженные вольеры и множество собак, я не удержалась от вопроса:

— Скажи, а давно этот приют вообще появился? Когда его открыли?

— Вчера, — последовал лаконичный ответ.

— Вчера? — я удивлённо ахнула. — Совсем новый, только открылся? Но здесь уже так много собак... Как так быстро?

Он не ответил на мой вопрос, а вместо этого задал свой, и в его голосе впервые за этот раз прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка чего-то, помимо простой констатации.

— Тебе нравится? — спросил он.

— Да, — ответила я, и моя улыбка стала ещё шире. Я снова посмотрела на приют. — Очень. Знаешь, у человека, который открыл это место и спас столько жизней... У него, наверное, действительно доброе сердце.

Его взгляд стал тяжёлым и пронзительным, словно он взвешивал каждое моё слово.

— У меня не доброе сердце, Анна, — произнёс он тихо, но очень чётко.

Я замерла на месте, рука сама собой остановилась. Я смотрела на него, пытаясь понять, не насмешка ли это, не очередная ли его игра.

— Что? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Этот приют мой. Я его открыл, — повторил он, глядя мне прямо в глаза.

Затем он сделал небольшую, но очень весомую паузу.

— Помнится, ты мне как-то говорила, что если хочешь начать становиться живым, то нужно кому-то подарить жизнь.

— Ты открыл его... Из-за моих слов? — прошептала я, всё ещё не веря.

Он смотрел на меня своим пронзительным, аналитическим взглядом, в котором читалась странная смесь одержимости и удовлетворения.

— Трахнемся в будке? — предложил он с абсолютно невозмутимым лицом, словно предлагал выпить кофе.

— Валерио! — воскликнула я, отшатнувшись, хотя внутри что-то предательски ёкнуло от его внезапности. — Не порти мне момент. Это... Это важно.

Он фыркнул, но его взгляд смягчился, стал более сосредоточенным. Он сделал шаг ближе, его тень снова накрыла меня.

— Да, я открыл приют, как ты и сказала, — его голос потерял насмешливый оттенок и стал низким, почти интимным.

Он пристально смотрел на моё лицо.

— У тебя горят глаза, когда ты видишь чью-то спасённую жизнь. — Он протянул руку и кончиком пальца провёл по моей щеке, словно пытаясь поймать это самое пламя. — Потому я и открыл приют. Чтобы у тебя горели глаза. Вот и весь мой святой мотив.

В его словах не было раскаяния или желания стать лучше. Была лишь холодная, хищная констатация факта: он нашёл новый способ вызывать во мне яркие эмоции, и он этим воспользовался.

— Но ты должен был сделать это по-своему желанию, чтобы ты пошёл на путь правильный, — попыталась я возразить, всё ещё цепляясь за призрачную надежду, что в этом жесте есть крупица искреннего желания измениться. — Чтобы стать живым. Помнишь?

Он коротко усмехнулся, и в его глазах заплясали знакомые огоньки насмешки над моим наивом.

— Я так и сделал. Вступил на святую тропу, Аннушка, — он раскинул руки, изображая подобие святого ореола вокруг своей головы. Его голос стал сладким и язвительным. — Теперь я бог, ангел. Ну и просто самый классный парень. Довольна? Преображение случилось. Можно с меня лепить икону.

Я смотрела на него — на этого циничного, испорченного до самого основания человека, который спасал собак, чтобы увидеть блеск в глазах своей пленницы. И вместо разочарования или гнева я почувствовала странное, щемящее понимание. Это был он. Его единственно возможная, уродливая и искренняя версия доброты.

И я улыбнулась. Слабо, по-настоящему.

— Я рада, — прошептала я, и в моём голосе не было упрёка, лишь тихая, горькая признательность. — Спасибо, что дал им жизнь.

Мои слова, казалось, застали его врасплох. На его лице на мгновение исчезла маска сарказма. Он просто смотрел на меня, на мою улыбку, и в его тёмных глазах что-то дрогнуло — не торжество, а нечто более сложное и неуловимое. Возможно, то самое, что он когда-то назвал «жизнью». Но так же быстро, как и появилось, это выражение сменилось привычной закрытостью.

Он кивнул, коротко и деловито, словно ставя точку в этом разговоре. Но в воздухе между нами продолжало витать невысказанное признание: даже в самом тёмном мире, даже с самыми испорченными намерениями, один маленький шаг к чему-то светлому всё равно имел значение.

И для него, и для меня.

— Так что насчёт будки? — его голос прозвучал низко и томно.

— Нет, — выдохнула я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Почему? — он приблизился так близко, что я почувствовала тепло его тела. — Я велю построить нам особую будку. Большую. С мягкой подстилкой... Там я уложу тебя на спину и буду входить в тебя медленно-медленно, пока твои пальцы не вцепятся в эту самую подстилку. Стану твоим псом, твоим верным, но очень непослушным псом. Чтобы у тебя горели глаза именно так, как сейчас. Делов-то.

— Валерио, это слишком... — я попыталась отступить, но он мягко, но неумолимо притянул меня к себе.

— Со мной не бывает «меньше», — прошептал он, касаясь губами моей шеи. — Со мной только «больше», Анна. Только всё самое большое. Глубже. Жарче. Даже если это переходит все границы.

Его рука скользнула ниже по моей спине, прижимая меня к себе.

— Ну ладно, — продолжил он, и его губы оказались у самого моего уха. — Раз не нравится секс... Можешь просто сесть мне на лицо в той будке. Раздвинешь ноги, а я буду дышать тобой... Вкушать тебя. Я только за.

Я вспыхнула и отшатнулась, шлёпнув его ладонью по груди. Он лишь чуть сузил глаза, но не отстранился. И тут я вспомнила — его рана! После моего выстрела...

— Прости, прости, прости! — замахала я руками, чувствуя, как горит лицо.

Но он будто выпал из реальности. Смотрел на меня так, словно видел впервые — с странным смешением одержимости и недоумения.

— Валерио? У тебя что, столбняк? — попыталась я пошутить, хотя голос дрожал. — Вроде уши и хвост не выросли...

Охватив мою руку, он прижал её к своему низу, где под тканью брюк чётко проступала твёрдая, напряжённая линия.

— В штанах если только, мятежная принцесса, — прошептал он, проводя моей ладонью по возвышению. — Можешь потрогать. Убедись, какой я возбуждённый от одной только мысли о тебе в той будке.

— Валерио, — я прочистила горло, пытаясь вернуть хоть каплю самообладания. — Мы приехали сюда кормить собак. Не забывай.

Я убрала свою руку с его горячего тела, чувствуя, как пальцы предательски дрожат. Развернувшись, я почти побежала к вольерам, где меня уже ждали с кормом и мисками. Воздух был прохладным, но моя кожа всё ещё пылала от его прикосновений.

Взяв пакет с кормом, я принялась насыпать его в миски, стараясь сосредоточиться на простых, понятных действиях.

Собаки виляли хвостами, тыкались мокрыми носами в ладони, и их безграничная благодарность хоть немного охлаждала внутренний пожар.

Я гладила их, поправляла подстилки, проверяла воду — делала всё, чтобы не оборачиваться.

Но я чувствовала его взгляд. Тяжёлый, пристальный, неотрывный. Он не двигался с места, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди. Его глаза, тёмные и бездонные, буквально прожигали меня насквозь.

— Вот так, хорошая девочка, — прошептала я одной из собак, проводя рукой по её грубой шерсти, но слова звучали странно, будто адресованы не только ей.

Он наблюдал за каждым моим движением — как я наклоняюсь, как прядка волос выбивается из хвоста, как я улыбаюсь, когда собака лижет мне пальцы. И в этой тишине, под его молчаливым, тяжёлым взглядом, простая работа по уходу за животными превращалась в невыносимо интимный акт. Он видел меня не «мятежной принцессой», не пленницей, а просто женщиной.

Мы вернулись в лимузин. Плотная тишина внутри салона казалась гуще, чем до нашего выхода. Прежде чем я успела что-то осмыслить, Валерио нажал кнопку, и с лёгким шипением поднялась тонированная перегородка, наглухо отсекая нас от водителя.

У меня внутри всё сжалось в холодный, тревожный комок.

— Чтобы нам никто не мешал, мятежная принцесса, — его шёпот прозвучал в наступившей тишине густо и многозначительно.

Инстинктивно я прижалась к дверце, мои пальцы вцепились в кожаную обивку сиденья.

— Я трахаться с тобой не буду, — заявила я, но мой голос прозвучал слабее, чем хотелось бы.

Лимузин плавно тронулся с места, погружая улицы города в размытое марево за тёмным стеклом.

Валерио фыркнул, откидываясь на спинку сиденья. Его взгляд скользнул по мне, полный привычного превосходства.

— Никто тебя не собирается «иметь», — произнёс он, растягивая слова, будто вкушая их. — Просто чтобы на нас не смотрели чужие глаза. Мне надоело делить тебя даже с взглядом шофёра.

Мы ехали несколько минут в гнетущем молчании. Я смотрела в окно, пытаясь унять бешеный стук сердца, чувствуя его взгляд на своём профиле.

Это случилось мгновенно. Оглушительный удар, резкий, как выстрел. Лязг металла, рвущегося о металл. Лимузин дёрнуло, закрутило, и мир перевернулся с ног на голову.

Всё смешалось в хаосе. Ослепляющие вспышки света за окном, сменяющиеся полной тьмой. Глухие удары, от которых звенело в ушах.

Моё тело бросало из стороны в сторону, ремни безопасности впивались в плечи и грудь, не в силах удержать от бешеной тряски. Где-то в боку резко и остро кольнула боль.

Стекло треснуло с звуком, похожим на ледяной дождь, и осколки, словно конфетти, посыпались внутрь.

Лимузин перевернулся раз, другой, с оглушительным рёвом, пока наконец не замер в неестественной тишине, лёжа на боку. В ушах стоял оглушительный звон, воздух был густым от запаха бензина, пыли и пороха. Где-то снаружи шипяще свистела пробитая шина, словно предсмертный хрип.

Я очнулась, вися вниз головой в ловушке из ремней безопасности. Голова раскалывалась, в висках стучало, а в ушах стоял оглушительный звон, заглушающий всё остальное.

Я тихо застонала, пытаясь моргнуть и протереть глаза, но мир плыл передо мной в густой пелене пыли и дыма. Воздух был тяжёлым, пахло гарью, бензином и чем-то едким, металлическим.

— Валерио. — прохрипела я, и моё горло саднило от пыли.

В ответ — оглушительная, мёртвая тишина. Такая полная, что становилось страшно.

Дрожащими руками я нащупала пряжку ремня, нажала, и с глухим стуком рухнула на потолок лимузина, который теперь был подо мной.

Я откашлялась, пытаясь очистить лёгкие от едкой взвеси, и торопливо ощупала себя.

Казалось, обошлось — ни переломов, ни сильных кровотечений, только ссадины и дикая боль в боку, где я ударилась о дверцу.

— Валерио! — позвала я громче, и в моём голосе уже слышалась паника.

Снова тишина.

Протерев глаза тыльной стороной ладони, я поползла вглубь перевёрнутого салона.

И увидела его.

Он лежал в дальнем углу, неестественно скрюченный. Он не был пристёгнут. Его тело было отброшено при ударе, и теперь тёмная, почти чёрная в полумраке кровь медленно растекалась из-под его плеча, образуя на светлой коже потолка зловещее, ползущее пятно.

Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах сделать вдох. И в этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием металла и шипением пробитого радиатора, в моей голове разгорелась настоящая война.

Один голос, резкий, пронзительный, кричал в самом основании черепа:

«Беги! Сейчас! Дверь заклинило, но стекло разбито! Выползай! Он без сознания, он не остановит! Это твой шанс, единственный и последний! Ты свободна! БЕГИ!»

Но тут же, из самых потаённых, тёмных уголков души, поднялся другой, тихий, но настойчивый, как сердцебиение:

«Не убегай. Не оставляй его здесь одного. Он... Унизительно. Больно. Но были и другие моменты. Моменты, когда в его глазах не было пустоты. Приют для собак... Этот взгляд... Ты сама, своим упрямством, своей «жизнью», выбрала его. Как бы цинично это ни звучало, в этом аду ты выбрала его своим счастьем. Не уходи.»

Я стояла на коленях посреди разбитого лимузина, разрываемая на части этими двумя правдами.

Свобода была в сантиметрах от меня, пахла холодным ночным воздухом, смешанным с дымом.

А позади, в луже крови, лежал мой тюремщик, мой мучитель, мой единственный и самый страшный шанс на что-то, что уже нельзя было назвать иначе как «жизнь».

Запах гари становился всё гуще и едче, щекоча ноздри и предвещая нечто страшное.

Я метнула взгляд через разбитую перегородку — и сердце упало.

Из-под капота уже вырывались первые, жадные языки пламени, оранжевые и живые, лижущие почерневший металл.

Если не поспешить мы сгорим заживо.

«Пошло всё к чёрту!» — пронеслось в голове, и это была не просто мысль, а решение, выжженное адреналином и чем-то ещё, более глубоким и необъяснимым.

Я не побежала к свободе.

Я поползла к Валерио.

Его тело было безвольным и тяжёлым. Я прижала пальцы к его шее, под подбородком — и сквозь липкий страх почувствовала слабый, но упрямый стук пульса.

Он жив.

Сейчас — жив.

Дверь была заклинена, не поддавалась. Я отчаянно била по ней ногой, но результат был нулевым — только новая волна боли отдалась в стопе.

Тогда я переползла к разбитому окну. Осмотрела осколки, свисающие по краям, и, пригнув голову, принялась методично выбивать их остатки, расчищая проход.

Потом, не раздумывая, выбралась наружу, ощутив на коже холодный ночной воздух, такой жестоко манящий всего минуту назад.

Теперь он был моим проклятием.

Я повернулась обратно, к пылающему лимузину, к нему. Вцепившись ему под мышки, я изо всех сил потащила его безвольное тело к пролому.

— Давай же, — прошипела я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как мышцы спины и рук горят от натуги. — Помоги же мне, чёрт возьми!

Он был невыносимо тяжёл. Каждый сантиметр давался с боем.

Наконец, я вытянула его, пахнущий гарью и бензином. Не останавливаясь, схватив его снова, я попятилась, волоча его за собой, подальше от машины, из последних сил, пока в глазах не потемнело от усилия.

Я упала на колени, а затем и на спину, когда протащила его дальше, чем планировала. Его тело рухнуло на мои ноги, тяжёлое и безжизненное. И в этот самый миг мир взорвался.

Оглушительный грохот, от которого на мгновение пропал слух. Лимузин разорвало ослепительным шаром огня, и волна горячего воздуха с силой ударила в нас, осыпая мелкими осколками и градом искр.

Я зажмурилась, пригнув голову, чувствуя, как жар обжигает кожу лица.

Когда я снова открыла глаза, передо мной пылал костёр из того, что минуту назад было машиной.

А он, Валерио Варгас, всё так же лежал на моих ногах, спасённый той, кого он так хотел сломать.

И в треске огня не было ответа на единственный вопрос: почему? Почему я это сделала?