Его тень. Мятежная.

Не забывайте ставить звезды! Это очень важно. Мне будет очень приятно.

Дрожащими руками я стала ощупывать пиджак Валерио, сквозь ткань чувствуя влажную теплоту крови.

Мои пальцы наткнулись на холодный прямоугольник телефона.

Я вытащила его. Экран был почти разбит, паутина трещин расходилась от угла, но подсветка загорелась.

Пароль. Конечно! Блять.

Я посмотрела на его бледное, безвольное лицо.

Face ID.

Осторожно, почти с благоговением, я приподняла его веки, поднося телефон к лицу. Раз, другой — ничего. Третий, четвертый... На пятой попытки, когда отчаяние уже начинало подступать, раздался щелчок, и экран ожил.

Сердце заколотилось чаще. Я лихорадочно пролистывала контакты. Сплошной испанский, лишь изредка мелькали знакомые слова. Имена, имена... И вдруг — «Ренато». Лаконично, на английском.

Я почти не дыша, нажала на вызов.

Он ответил почти мгновенно, его голос был собранным и резким, каким я его и знала.

— Босс?

— Ренато... — мой голос сорвался в приступе кашля, горло саднило от дыма и напряжения.

В его тоне мгновенно сменилась интонация, появилась стальная напряжённость.

— Анна? Где Валерио?

— Ренато, ему очень плохо... — я старалась говорить быстро и чётко, но слова путались. — Мы ехали после приюта... Наш лимузин, он вылетел с дороги, я не знаю, где мы... Мы точно не ехали в особняк. Тут всё другое. Мы будто выезжали за территорию Барселоны. Валерио... Он без сознания, кровь...

На той стороне послышался резкий, сдавленный выдох, а затем тихое, но отчётливое:

— Блять. Он дышит? — его вопрос прозвучал как команда, без лишних эмоций.

— Да... Вроде да, — прошептала я, снова прикладывая ладонь к его груди, чтобы ощутить слабые движения.

— Выезжаем. По телефону найдём вас. Скоро будем. Держись.

Связь прервалась.

Я опустила телефон, всё ещё сжимая его в липких от крови пальцах.

Теперь оставалось только ждать и смотреть, как его жизнь медленно утекает сквозь мои руки.

Так больше нельзя. Надо действовать.

Я сняла с себя кофту оставаясь в бюстгальтере. Нашла осколок рядом, разорвала кофту. Сделав полоску ткани.

Идеальный жгут.

Затем нашла рану  она была в области ключиц, где-то там. Там  во-первых шов от пули моей разорвался, а во вторых ещё и порез глубокий.

Валерио дышал все меньше.

Время перестало иметь значение. Существовал только хриплый звук его дыхания, становившийся все реже и тише.

Прижала свёрнутую ткань к месту, откуда сочилась жизнь, и, затягивая жгут выше раны, почувствовала, как её влажная теплота проступает сквозь материал.

Но его дыхание не выравнивалось. Оно становилось всё тише, всё реже. Промежутки между хриплыми вздохами растягивались, заполняясь пугающей, звенящей тишиной.

Мыслей не было. Была только животная, всепоглощающая потребность бороться.

Бороться за него.

Я опустилась на колени рядом с ним, откинула его голову назад, зажала ему нос и, сделав глубокий вдох, прижалась губами к его холодным губам.

Вдувала в него свой воздух, свою жизнь, чувствуя, как его грудная клетка с трудом поднимается.

Раз.

Два.

Затем, сложив ладони замком, я обрушила их на его грудь, чуть левее центра. Относительно.

Слишком слабо — бесполезно.

Слишком сильно — сломаю рёбра.

— Дыши, чёрт возьми! — прошипела я, вкладывая в каждый толчок всю свою ярость, весь страх, всю непонятную, извращённую надежду. — Просто будь жив, Валерио. Будь жив.

Я не знала, зачем я это делаю.

Разум кричал о безумии, о том, что это мой шанс, что он получил по заслугам, но я продолжала.

Вдох.

Тридцать нажатий.

Вдох.

Руки горели, спина онемела, в глазах темнело от нехватки кислорода.

Я почти не видела ничего вокруг, полностью сосредоточившись на этом бессмысленном, отчаянном ритуале.

Именно тогда краем зрения, сквозь пелену усталости и слёз, я увидела их — несколько чёрных внедорожников, мчавшихся к нам на огромной скорости. Они резко, с визгом шин, затормозили, окружив нас полукольцом, но я не остановилась.

Я продолжала делать искусственное дыхание и массаж.

Потому что это было всё, что я могла сделать. Потому что я не могла просто остановиться и смотреть, как он умирает.

— Анна! — раздался резкий, знакомый голос.

Ренато и ещё несколько человек высыпали из машин, двигаясь с отработанной слаженностью.

Двое сразу встали в полусферу, создавая живой щит, их пистолеты наготове, взгляды метались по тёмным полям вокруг. Ещё двое бросились к нам, а один остался у машины, осматривая периметр.

Ренато, не теряя ни секунды, подбежал и крепко, но без грубости, оттащил меня от Валерио.

Мое место тут же занял другой мужчина — невысокий, с умными глазами и чёрным кейсом в руке.

Он молча, с хирургической точностью, принялся за работу: вскрыл аптечку, достал ножницы, разрезал рукав пиджака и рубашки, обнажая рану. Это был их врач. Мафиозный доктор, привыкший работать в полевых условиях.

Я стояла и смотрела, как незнакомец работает над телом Валерио, мои руки были липкими и тёплыми от его крови. Внезапно на мои плечи упал тёплый плед — кто-то из людей Ренато молча подал его.

Я автоматически куталась в него, не в силах отвести взгляд от своих ладоней.

Они были испачканы в тёмно-красном, почти чёрном в этом свете.

Ко мне подошёл ещё один человек с бутылкой воды и влажными салфетками. Он, не спрашивая, аккуратно взял мою руку и начал смывать кровь. Вода была холодной, и я вздрогнула.

— Всё обошлось, — тихо, без обычной своей угрюмости, сказал Ренато, наблюдая за мной. — У тебя ничего не болит? Ничего не порезала, не сломала?

Я медленно покачала головой, всё ещё чувствуя во рту привкус его губ и запах крови.

— Нет... — мой голос прозвучал хрипло. — Я была пристёгнута.

Ренато кивнул, его напряжённые плечи слегка опустились. Он взял у одного из своих бутылку с водой, открутил крышку и протянул мне.

— Пей. Медленно.

Я взяла бутылку дрожащими пальцами и сделала небольшой глоток.

Вода была прохладной и невероятно чистой на вкус, смывая со рта пыль, дым и ту странную, интимную горечь, что осталась от его губ.

Я стояла, закутанная в плед, с чистыми, но всё ещё дрожащими руками, и смотрела, как врач боролся за жизнь человека, который для меня был и мучителем, и теперь кем-то ещё.

А вокруг нас кипела работа по спасению и охране, выстроенная, как чёткий военный протокол.

— Он выживет? — прошептала я, не отрывая взгляда от носилок, на которые аккуратно поднимали тело Валерио.

— Конечно выживет, — твёрдо сказал Ренато, его голос был ровным, без тени сомнения. — Ты спасла ему жизнь. Если бы не ты... Он бы истёк кровью до нашего приезда.

Меня мягко, но настойчиво повели к одному из внедорожников. Я машинально забралась внутрь и уставилась в тёмное окно, не видя ничего. В отражении мелькали суетливые движения: Валерио укладывали в другой автомобиль, доктор продолжал работать над ним уже внутри салона.

Дверца рядом со мной открылась, и Ренато тяжело опустился на сиденье. Машина тронулась с места, плавно развернулась и понеслась по тёмной дороге. Только тогда он нарушил тишину.

— Ты можешь рассказать, как всё было? — спросил он. Его голос был спокойным, без давления, просто констатируя необходимость.

Я сделала глубокий вдох, всё ещё чувствуя на губах привкус дыма и его крови. И начала рассказывать.

Голос сначала срывался, слова путались, но я говорила. О том, как мы ехали, о том, как он поднял перегородку. О внезапном, оглушительном ударе, о хаусе и вращении. О том, как я очнулась вниз головой в тишине, полной ужаса. Как нашла его, окровавленного и без сознания. Как искала телефон, как пыталась разблокировать его лицом. Как звонила ему.

Я замолчала, снова переживая тот ужас и то отчаянное, безрассудное упрямство, что заставляло меня бороться за жизнь человека, который отнял у меня всё.

Ренато молча слушал, не перебивая. Когда я закончила, он лишь кивнул, его лицо в полумраке салона было серьёзным и непроницаемым.

— Ты сделала всё правильно, — наконец сказал он. — Всё, что было в твоих силах. Больше никто бы не смог.

Я откинулась на плечо Ренато. Голова стала невыносимо тяжёлой, а веки сами собой сомкнулись, будто налитые свинцом. Мир поплыл, звуки стали приглушёнными и далёкими.

Я либо уснула, либо потеряла сознание. Не знаю. Грань между истощением и шоком стёрлась, и я провалилась в пустоту.

Но даже в этой пустоте, куда не доходили ни звуки, ни ощущения, крутилась одна-единственная, навязчивая и неотступная мысль, как заевшая пластинка.

Она была последним оплотом моего сознания, прежде чем оно полностью отключилось.

Почему?

Почему я его спасла?

Почему я не убежала, когда окно было разбито, а свобода манила холодным ночным воздухом?

Почему я, превозмогая тошноту и ужас, искала его телефон?

Почему я, стиснув зубы, рвала свою кофту и затягивала жгут на его ране, чувствуя, как его кровь пропитывает ткань и мои пальцы?

Почему я, в конце концов, с отчаянием обречённого, вдыхала в него воздух и давила на его грудь, пока у меня в глазах не темнело?

Он был моим мучителем. Моим тюремщиком. Источником всей моей боли и страха.

Он купил меня.

Он стрелял в меня.

Он ломал меня.

Он не может быть для меня кем-то ещё...

...Не может?

Этот последний, предательский вопрос повис в темноте, на который не было ответа. Только тяжёлое, безотчётное чувство, которое было сильнее страха, сильнее ненависти, сильнее логики.

Потому что оно означало, что клетка была уже не только вокруг меня.

Она была теперь и внутри.

Я очнулась в кровати. Мягкий матрас, знакомые шелковые простыни. Первое, что я увидела, открыв глаза — его профиль. Валерио.

Он лежал рядом со мной, бледный, почти безжизненный. На нем были только штаны, а к руке был подключен системы для переливания крови, которая тихо покачивалась на стойке рядом с кроватью.

Что за херня?

Что я делаю в одной кровати с ним?

В этот момент в комнату бесшумно вошел Ренато. Его взгляд скользнул по Валерио, затем перешел на меня.

— Почему я тут? — мой голос прозвучал хрипло.

От приподнял бровь.

— А ты не помнишь?

— Что я должна помнить? Я уснула в машине.

— Да, ты уснула в машине, — кивнул он. — Когда мы вернулись, тебя перетащили к тебе в комнату. Но ты очнулась... И в полном бреду пошла к Валерио. Тебя всю трясло, мотало из стороны в сторону, но ты шла к нему. Тебя пытались остановить, но все без толку. Ты просто пришла, легла рядом и уснула.

Я замерла, не в силах поверить.

— Ты врёшь, — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Давай покажу тебе запись с камер, — без эмоций предложил он.

Ренато сел на край кровати.

Я инстинктивно прикрылась одеялом, пока он доставал телефон. Через мгновение он включил запись.

На экране я увидела себя — бледную, растрепанную, в одних штанах и бюстгальтере.

Я шла по коридору, меня действительно мотало из стороны в сторону, я шаталась и держалась за стены.

Двое охранников пытались меня остановить, но я упрямо пробивалась вперед, и сквозь шум на записи прорывались мои собственные, обрывочные слова:

— Валерио.. Мне надо к Валерио... Он умирает... Ренато... Мне... Он...

Я округлила глаза, не в силах оторвать взгляд от экрана. Это была я, но в каком-то забытьи, под влиянием шока и истощения.

Та часть меня, которую я так старалась скрыть даже от самой себя.

— Видишь? Твоё подсознание сильнее тебя, Анна. Оно показывает правду, которую ты так отчаянно скрываешь.

— Не показывай это Валерио... — вырвалось у меня с панической мольбой.

— Он сам все увидит. Камеры везде.

— Удали... Удали это, — я схватила его за руку, в глазах стоял настоящий ужас.

Ренато смотрел на меня с непроницаемым лицом.

— Почему? — спросил он тихо. — Боишься, что узнает, как сильно ты за него переживаешь? Или боишься признаться в этом самой себе?

— Я просто головой ударилась, была не в себе! — выпалила я, чувствуя, как жар заливает щёки. — А ему это незачем знать. Этот бред... Это ничего не значит.

Ренато покачал головой, его лицо оставалось невозмутимым.

— Я никак не удалю. Доступ к архивам есть только у Валерио. Ну и у меня. Но всё хранится в удалённых папках, а права на полное удаление — только у него.

Бессилие тяжелой волной накатило на меня. Я откинулась на подушки, закрыв глаза. Горло пересохло.

— Воды...

Ренато, не говоря ни слова, достал из-под пиджака небольшую бутылку с водой.

Я взяла её дрожащими руками, открутила крышку и сделала несколько длинных глотков. Холодная жидкость немного прояснила сознание.

— Как он? — тихо спросила я, кивнув в сторону Валерио.

— Жив, — коротко ответил Ренато. — Крепкий, как бык, я бы сказал. Врач уверен, что всё будет в порядке.

— Он просыпался? — в моём голосе прозвучала тревога, которую я тщетно пыталась скрыть.

— Нет, — ответил Ренато и, помолчав, добавил: — Ему нужно время.

Вскоре после этого он ушёл, оставив нас одних.

Я повернулась на бок лицом к Валерио. Пристально разглядывала его черты — резкую линию скулы, тёмные ресницы, лежащие на бледной коже, безмятежную строгость спящего лица.

Неужели этот мучитель стал для меня важен?

И вдруг его рука, лежавшая на одеяле, дрогнула. Движение было слабым, почти неуловимым, будто кисть искала опору. Его пальцы, всё ещё холодные, коснулись моей руки и медленно, едва ощутимо, провели по коже. Затем его ладонь накрыла мою и слегка сжала — нежно, но уверенно.

Я застыла, дыхание застряло в горле. Сердце заколотилось в груди, выстукивая сумасшедший ритм.

Я смотрела на наши соединённые руки, потом на его лицо. Оно оставалось спокойным, бесстрастным, погружённым в сон. Но этот жест... Этот бессознательный, инстинктивный жест...

«Что у него в голове? — пронеслось в моём сознании, смешавшись с паникой и странной нежностью. — Что же у него в голове, даже когда он без сознания?»

Я медленно, почти с благоговением, взяла его руку в свою. Наши пальцы переплелись сами собой, будто всегда знали этот замок. Мои пальцы были теплыми, его — все еще прохладными. Большой палец начал сам совершать мелкие, успокаивающие движения по его костяшкам, по нежной коже на тыльной стороне ладони.

Второй рукой я принялась гладить его предплечье, чувствуя под пальцами упругие мышцы и шероховатость старых шрамов. Движения мои были осторожными, почти робкими.

Я коснулась его плеча, обходя повязку, впитывая ощущение его кожи — живой, настоящей, несмотря на бледность и слабость.

Пальцы сами потянулись к его волосам. Я откинула с его лба непослушную чёрную прядь, поправила её. Движение было интимным, неприлично нежным для нас. Затем я скорректировала край повязки на его руке, убедившись, что она не давит.

А потом мой взгляд упал на его штаны — помятые, в пыли и пятнах от травы. Они казались чужеродными, лишними на его теле в этой чистой постели.

Решение пришло мгновенно.

Я осторожно, стараясь не потревожить его, стянула их и отбросила на пол. Теперь он лежал лишь в нижнем белье, накрытый до пояса одеялом.

Я натянула одеяло повыше, укрыв его, и снова легла рядом.

Но на этот раз я придвинулась чуть ближе. Так, что наше соединённые руки лежали между нашими телами, а тепло моего бока почти касалось его.

Я смотрела на его лицо, слушала его ровное дыхание, и в тишине комнаты, нарушаемой лишь тиканьем часов и мягким гулом аппаратуры, это безумие наконец обрело имя.

Имя, которое я боялась произнести даже мысленно.

Слеза скатилась по моей щеке, горячая и солёная, оставившая влажный след на подушке.

Я резко вытерла её тыльной стороной руки, сердясь на собственную слабость. Но смотреть на него не переставала.

Он лежал здесь, этот долбаный тиран, мой мучитель и тюремщик. Тот, кто вёл себя как капризный бог, играющий с жизнями. А сейчас... Сейчас он казался просто человеком. Уязвимым. Слишком бледным и до жути необходимым.

Мои пальцы бессознательно сжали его руку чуть сильнее, будя в памяти то отчаянное безумие у разбитого лимузина.

Я боролась за эту жизнь.

Не за свободу, не за побег, а именно за его жизнь.

И сейчас, в тишине этой комнаты, я уже не могла отрицать ту чудовищную правду, что прорвалась наружу вместе с моим полубредом.

Он стал важен.

Этот псих, этот монстр, этот единственный человек, который видел меня насквозь — и сломленную, и мятежную.

Тот, чьё присутствие было и пыткой, и единственным островком чего-то настоящего в этом кошмаре.

Я прижалась лбом к его плечу, вдыхая знакомый запах его кожи, смешанный теперь с ароматом антисептика.

И позволила ещё одной тихой слезе скатиться вниз — уже не от боли или страха, а от осознания всей глубины этой чудовищной, необъяснимой связи, что навеки приковала меня к нему.