Его тень. Мятежная.

Прошло четыре месяца. Барселону окружил месяц март, предвестник весны, но в моей душе по-прежнему стояла глубокая зима.

Воздух стал мягче, в нём витали обещания тепла, но они не могли растопить лёд, сковавший меня изнутри.

Скоро мой день рождения.

А точнее — двадцать третьего марта. Я почти перестала отсчитывать дни, но эта дата, как заноза, сидела в сознании. Напоминание о другой жизни, о человеке, которым я была когда-то.

За эти четыре месяца произошло много чего.

Я научилась стрелять.

По-настоящему. Без этого дерганья, а ровно, хладнокровно, с выверенной точностью.

Пистолет в моей руке превратился из символа ужаса в инструмент, продолжение моей воли — или, точнее, воли, которую Валерио в меня вложил.

Я могла попадать в цель, разбирать и собирать оружие с завязанными глазами, чувствуя каждый штифт и пружину. Это умение стало моей новой кожей, броней из холодной стали, под которой пряталась всё та же испуганная девушка.

С Валерио отношения никак не поменялись. Всё так же. Мы застыли в этом странном, мучительном танце.

Он — всё тот же непостижимый тиран, способный на ледяную жестокость в одну минуту и на странные, почти интимные моменты обучения в другую. Его одержимость мной никуда не делась; она лишь обрела новые, более изощрённые формы.

Теперь он не просто ломал меня — он шлифовал, пытаясь создать идеальный инструмент, идеальную тень.

А я  училась существовать в этой роли. Училась скрывать страх за маской безразличия, ярость — за покорностью, а мысли о побеге — за внимательным взглядом.

Мы были на разных мероприятиях.

На дне рождении Кристиана, где я, в очередном дорогом платье, отыгрывала роль безупречной спутницы, чувствуя на себе тяжёлые, оценивающие взгляды.

На каком-то ещё одном празднике Фабио и Мартина, где воздух, как всегда, был густ от невысказанных угроз и скрытых сделок.

Так же ещё пару людей, которые мне неизвестны. Я теряла счёт этим вечерам, этим маскарадам, где улыбки были фальшивыми, а разговоры — шифром, на котором я лишь начинала с трудом разбираться.

С тем Амадо Баскес, про которого говорил Кристиан — пятая семья — я до сих пор не познакомилась. Валерио сам не знает, где он.

Это имя изредка проскальзывало в его разговорах с Октавио, всегда с оттенком лёгкого раздражения и настороженности.

Казалось, этот человек был призраком, тенью на периферии их мира, и его отсутствие беспокоило Валерио больше, чем открытая вражда.

Жизнь превратилась в череду одинаковых дней, разбавленных вспышками адреналина на стрельбище и удушающей роскошью светских раутов.

Я научилась читать едва уловимые изменения в выражении лица Валерио, предугадывать его настроение. Иногда, поздно ночью, когда он думал, что я сплю, я чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, задумчивый, полный той самой необъяснимой одержимости, что связывала нас прочнее любых цепей.

И вот приближалось двадцать третье марта.

Мой день рождения.

Я не знала, помнит ли он о нём. Не знала, станет ли этот день ещё одним испытанием, очередным уроком в покорности, или... Или чем-то ещё. Но в глубине души, под всеми слоями страха и ненависти, теплился крошечный, глупый огонёк надежды. Надежды на то, что в этот день что-то может измениться.

Хотя бы на один день.

Я смотрела в окно на просыпающуюся Барселону и чувствовала, как стальное лезвие мартовского ветра бьёт в стекло. Оно не могло достучаться до меня. Я была заперта в клетке, стены которой стали частью меня самой. И единственным человеком, кто держал ключ, был он.

Валерио Варгас.

Мой тюремщик. Мой учитель. И, возможно, единственная постоянная величина в моём рухнувшем мире.

Дверь открылась, и в проёме стоял Валерио. На нём был лёгкий тёмный свитер и джинсы, но поза выдавала привычную властность и нетерпение.

— Меня задолбала эта погода, — заявил он, не входя. Взгляд его скользнул по мне, оценивающий и быстрый. — Собирайся, мы уезжаем.

Я сидела на кровати, всё ещё отрешённо глядя в окно на мартовскую хмарь.

— Куда? — спросила я без особой надежды в голосе.

Очередной особняк? Очередной «гостевой приём»?

— Дубай ждёт нас, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало тень  отдалённо напоминающее азарт. — Я хочу солнца и жару. Надоело это вечное сырое недоразумение за окном.

Дубай.

Это слово прозвучало как удар хлыста. Не Испания. Не очередная поездка в пределах его владений. Другая страна. Другой континент. В голове мгновенно пронеслись обрывки мыслей: аэропорт, толпа, возможность... Но тут же накатила привычная волна бессилия.

Убежать от него? С его ресурсами? С его людьми, которые, как тени, следуют за нами повсюду?

Я вздохнула, глубоко и устало, и поднялась с кровати. Затем на автомате направилась к гардеробу.

— Куда ты? — его голос прозвучал с раздражением.

— К шкафу. За вещами, — ответила я, уже протягивая руку к ручке.

— Боже, Анна. Я куплю тебе вещи там! — он фыркнул, словно моя практичность была личным оскорблением. — Всё, что захочешь. От кутюр. Все эти свои шмотки тут оставь.

Я остановилась и медленно повернулась к нему.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем знакомым смешанным выражением — доля раздражения, доля снисхождения и та самая, вечная искра одержимости в глубине тёмных глаз.

— Все, давай, одевайся и выходи, — он нетерпеливо мотнул головой в сторону коридора. — Машина ждёт. Ренато уже везёт чемоданы.

Я посмотрела на него, на его решительное лицо, и поняла, что спорить бесполезно. Да и не было сил.

Дубай... Солнце...

Хоть что-то, что выбьет меня из этого оцепенения, из этой бесконечной серой череды дней.

Не говоря ни слова, я накинула первое, что нашла под рукой — лёгкое пальто поверх домашней одежды. Каблуки стояли тут же, у кровати. Я надела их и, не глядя на него, направилась к двери.

Он пропустил меня вперёд, и я вышла в коридор, чувствуя его взгляд на своей спине.

Шаг за шагом, отбивая каблуками по мраморному полу, я шла к выходу из особняка, оставляя за спиной свою комнату-клетку, Барселону с её промозглым мартом и всю ту жизнь, что стала для меня тюрьмой.

Впереди был Дубай. Солнце. И неизвестность, которая пугала куда больше, чем любое знакомое зло.

Мы сели в машину, и лимузин бесшумно понёс нас по улицам Барселоны, оставляя за спиной мрачный особняк.

Я молча смотрела в окно, видя, как серый городской пейзаж сменяется видами на подъездные пути к аэропорту. Всё происходило с привычной, отлаженной быстротой — его мир не терпел промедлений.

Выйдя из машины, мы прошли через отдельный вход, минуя главный терминал, и оказались прямо на взлётной полосе.

Перед нами стоял его личный самолёт — белый, стремительный и безмолвно говорящий о баснословных деньгах. Я зашла внутрь. Салон был выполнен в стиле минимализма, но каждая деталь, от кожи кресел до стекла столиков, кричала о роскоши.

Я машинально опустилась на ближайшее сиденье у иллюминатора, чувствуя, как лёгкая дрожь от предстоящего перелёта смешивается с привычным напряжением в его присутствии.

И тут я увидела её. Стюардессу. Высокую, безупречно уложенную блондинку в безукоризненной форме. Она стояла у буфета, предлагая прохладительные напитки с профессиональной, безличной улыбкой.

Я метнула взгляд на него. Он никогда не пользовался ими. Всегда всё делал сам, или это делал Ренато. Нарушение привычного порядка вещей всегда что-то означало.

Он поймал мой взгляд и улыбнулся. Не той своей хищной, опасной ухмылкой, а какой-то спокойной, почти самодовольной.

Будто наслаждался моим замешательством.

Я цокнула языком от раздражения и резко отвела взгляд, уставившись на крыло самолета. В ушах зазвучал нарастающий гул двигателей.

Его тень упала на меня. Он подошел и опустился в кресло рядом, развалившись с неприличной небрежностью.

— Потрахаемся? — его вопрос прозвучал прямо у моего уха, грубо, без всяких прелюдий, как всегда.

— Отвали, — прошипела я, сжимая подлокотники кресла, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от ярости и чего-то ещё, чему я не хотела давать имени.

Он не рассердился. Наоборот, тихий, довольный смешок вырвался у него из груди.

— Прибью тебя когда-нибудь, — прорычал он, но в его голосе не было злобы.

Самолёт тронулся, начал разбег. Перегрузка вжала меня в кресло. Я закрыла глаза, слушая, как его дыхание выравнивается рядом.

Мы летели в Дубай. В солнечный ад. И единственной постоянной в этом полёте, как и в моей жизни, был он. Его присутствие, его угрозы, его невыносимая, всепоглощающая реальность.

Проснувшись от его резкого толчка в плечо, я обнаружила, что самолёт уже не движется. За иллюминатором простирался ослепительный пейзаж — бежевые просторы, сверкающие на солнце стеклянные небоскрёбы и раскалённый воздух, колеблющийся над взлётной полосой.

Дубай.

Мы были на месте.

Я встала, всё ещё вязкая от сна, и, не глядя на него, направилась к выходу. Волна сухого, горячего воздуха ударила в лицо, заставив меня на мгновение задохнуться. После барселонской сырости это было как попасть в духовку.

Нас уже ждал знакомый чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Мы молча сели в него, и машина тронулась, растворяясь в потоке роскошных автомобилей.

Я смотрела на мелькающие за стеклом футуристические здания, но мой взгляд был пустым. Внутри — такая же выжженная пустота.

Вскоре мы начали заезжать в бутики. Один за другим. «Chanel», «Dior», «Hermès».

Валерио вёл себя как на миссии: заходил, коротко кивал консультанту, и та, замирая от подобострастия, начинала показывать коллекции.

Я механически брала одежду, шла в примерочную, мерила. Ткани — шёлк, кашемир, кожа — были нежными на ощупь, но не могли согреть внутренний холод.

Я смотрела на своё отражение в зеркале — натянутое лицо, пустые глаза в дорогой оправе. Затем выходила и молча отдавала вещи консультанту на кассу.

Без эмоций. Без обсуждений.

Просто очередная рутина в этом абсурдном существовании.

Валерио наблюдал за мной, прислонившись к стойке. Его взгляд, сначала нейтральный, постепенно становился всё тяжелее и раздражённее.

Ему явно не нравилось моё отсутствующее выражение лица, эта полная отрешённость.

В одном из бутиков, пока я молча возвращала на вешалку платье, которое даже не стала примерять, он не выдержал.

— Почему ты такая кислая? — его голос прозвучал резко, разрезая тишину магазина.

Я медленно повернулась к нему.

— Нет настроения.

— Почему? — он не отступал, его глаза сузились.

— Я что знаю? — ответила я, разводя руками с тем самым безразличием, которое, как я знала, бесило его больше всего.

Потому что я проснулась в другой стране, купленная человеком, который решает, когда мне спать, что носить и где быть? Потому что сегодня мой день рождения, и единственный, кто об этом знает, — это я сама? Стоило ли это говорить?

Он вздохнул, короткий, раздражённый звук. Он не стал настаивать, но в его молчании читалось нарастающее недовольство.

Ему нужна была не просто одетая кукла. Ему нужна была живая, «мятежная принцесса», которую он мог бы усмирять.

А я сегодня была просто пустым местом.

Мы закончили наш бессмысленный шоппинг, заваленные коробками и пакетами, и поехали в отель.

Он представлял собой один из тех невероятных небоскрёбов, похожих на стеклянный сталагмит, устремлённый в небо.

Мы заселились в пентхаус. Гигантская гостиная с панорамными окнами во всю стену открывала вид на бескрайний город, бирюзовое море и желтоватую пустыню на горизонте. Воздух был прохладным от кондиционера и пахёл дорогими цветами.

Я прошла в свою комнату — она была размером с мою старую квартиру — и, не глядя на роскошь, сбросила с себя пальто. Подошла к окну и уставилась на горизонт. Где-то там, за этим морем стекла и стали, была свобода. Но сегодня она казалась такой же далёкой и недостижимой, как звёзды, которые скоро зажгутся в небе над Дубаем.

Сегодня мне исполнялось двадцать один года.

И я отмечала его в золотой клетке на другом конце света, с мужчиной, который был и моим тюремщиком, и единственным постоянным человеком в моей жизни.

Горькая ирония заставила меня усмехнуться самой себе.

С днём рождения, Анна. С днём рождения.

Я встала и переоделась во что-то лёгкое — шорты и простой топ. Заплела волосы в высокий, небрежный хвост, смывая с лица следы сна и, как казалось, барселонской тоски. Умылась ледяной водой, пытаясь привести в порядок не столько лицо, сколько мысли. Затем вышла из комнаты в гостиную.

Валерио стоял у панорамного окна, спиной ко мне, но по напряжённой линии его плеч было ясно — он раздражён. Сильно.

— Всё, я хочу обратно в Барселону, — прорычал он, не оборачиваясь, словно обращаясь к городу за стеклом.

Затем резко развернулся и подошёл ко мне, его шаги были быстрыми и злыми.

— Что с тобой, твою мать? Весь день ходишь, как привидение.

— Ничего, — ответила я отстранённо, глядя куда-то мимо его плеча. Внутри всё было пусто и тяжело.

— Аня.

Я замерла. Сердце на мгновение пропустило удар. Я посмотрела на него.

Он называл меня всегда только «Анной» или «мятежной принцессой». «Аня» или «Анют» — это было что-то из другого измерения, из той жизни, где существовала нежность. Для него это было как для ребёнка, а он ведь не хочет трахать ребёнка.

В его устах это короткое, простое имя прозвучало как выстрел — неожиданно, резко и задевая внутри глубоко спрятанное.

— Что? — спросила я, и голос мой дрогнул, выдав потрясение.

— Что случилось?  — прошептал он.

Голос его потерял привычную сталь, став тише, глубже. Он смотрел на меня не как на собственность, вышедшую из строя, а так, словно пытался разглядеть что-то сквозь трещину в броне.

И этого — этого странного, нетипичного для него тона — оказалось достаточно.

Слёзы, которые я держала в себе весь день, скатились по щекам сами собой, горячие и предательские.

Я резко, почти яростно, вытерла их тыльной стороной ладони.

— Сегодня просто... Мне исполнилось двадцать один, а я даже не могу с мамой поговорить, — выдохнула я, и слова вырвались сами, обнажая ту самую детскую, незаживающую рану, которую не могла заткнуть никакая роскошь.

Он не ответил сразу. Простоял несколько секунд в тишине, его взгляд стал пристальным, аналитическим.

— Так почему ты не попросила у меня? — наконец произнёс он, и в его голосе снова появились нотки раздражения, но на сей раз оттенённые чем-то вроде непонимания. — Я же тебе говорил, что ты можешь с ними разговаривать. После того приёма. Условия были.

Я смотрела ему в глаза, и в этот момент ощутила себя полной дурой.

Он был прав. Он действительно говорил. Он дал это обещание, и я, увязнув в своём отчаянии, просто забыла об этом. Или не верила, что он исполнит. Или боялась просить, чтобы не показаться слабой.

А сейчас эти слёзы, эта глупая, ненужная тоска — всё это было из-за моей же собственной пассивности.

Горький ком подкатил к горлу. Стыд смешался с обидой.

— Ничего уже, — прошипела я, отворачиваясь, чтобы скрыть новую волну слёз, и отошла от него к окну, к этому ослепительному, чужому миру. — Отвали.

Я стояла, упираясь лбом в прохладное стекло, и смотрела, как где-то далеко внизу копошатся крошечные машины.

Слышала, как он не двигается с места, чувствовала его взгляд на своей спине. В воздухе висело тяжёлое, невысказанное понимание.

Он держал в руках не только мою свободу, но и ключ к крошечным утешениям, которые могли бы сделать невыносимое — терпимым.

А я была слишком горда или слишком сломлена, чтобы вовремя протянуть руку. И в этой ошибке, в этом провале, заключалась новая, ещё более горькая форма плена.

Он подошёл сзади, неслышно, как всегда. Его руки обхватили мою талию, а подбородок тяжело и привычно лёг на макушку. Я не сопротивлялась, не отстранялась. В его прикосновениях была какая-то странная, изматывающая рутина.

— Ты голодная? — прошептал он, и его дыхание шевельнуло пряди волос у моего виска.

— Нет, — буркнула я, не отрывая взгляда от бескрайнего пейзажа за стеклом.

Солнце начинало клониться к горизонту, заливая город огненно-золотым светом. Внутри всё ещё была та же пустота, не оставлявшая места для голода.

Он помолчал, его пальцы слегка сжали мой бок, будто проверяя, всё ещё ли я здесь.

— Мне надо будет уехать на несколько часов, — сообщил он, и его голос снова приобрёл деловые, отстранённые нотки. — Тебя Ренато потом подвезёт.

«Подвезёт».

Куда? На очередную светскую тусовку? Или просто в другое место, чтобы я не скучала в одиночестве в этом роскошном пентхаусе?

Неважно.

— Хорошо, — прошептала я так же безучастно.

Он ещё раз, почти нежно, помял мою талию, как бы ставя точку в этом коротком обмене репликами. Затем его руки разомкнулись, тепло его тела отступило, и я услышала его удаляющиеся шаги.

Тяжёлая дверь пентхауса открылась и закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась стоять у окна, одна в оглушительной тишине огромной комнаты. Его внезапный отъезд не принёс облегчения, лишь подчеркнул моё одиночество.

Сейчас он решал какие-то свои тёмные дела, а я была всего лишь вещью, которую на время оставили в безопасном месте, пока хозяин занят.

Я медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к холодному стеклу. Солнце садилось, окрашивая небо в невероятные оттенки пурпура и оранжевого.

Это было ослепительно красиво и абсолютно бездушно. Как и всё, что меня сейчас окружало.

Где-то там был он. Валерио Варгас.

И где-то там, в другом измерении, была моя мама, которая, наверное, сегодня думала обо мне.

А я сидела на полу роскошной тюрьмы в Дубае, отмечая свой день рождения тишиной и сожалениями. И самым горьким было осознание того, что возможность позвонить, этот крошечный мостик к прошлой жизни, была у меня в руках, а я ею не воспользовалась.

Не из-за него. Из-за себя самой. Из-за этой апатии, что въелась в кости глубже любого страха.