Его тень. Мятежная.

Собрав влажные волосы в хвост после утреннего душа, я быстренько расчесала ресницы специальной щёточкой.

Надела свой уютный зип-худи и вышла из комнаты, как вдруг мы с Валерио буквально столкнулись в коридоре.

— Анна, собирайся, — бросил он, проходя мимо, даже не глядя на меня.

— Что? Куда? — удивилась я. — Я уже собрана.

— Значит, поехали. Увидишь.

Не оставив выбора, я послушно поплелась за ним вниз. Мы сели в машину и она тронулась.

Я уткнулась в окно, наблюдая за мелькающими улицами.

— Я даже поесть не успела, — проворчала я себе под нос.

— Потом поешь, — отрезал он, не отрываясь от телефона.

Я вздохнула и продолжила смотреть в окно. Вдруг дыхание перехватило.

Я увидела вывеску на испанском и рядом — симпатичный рисунок собачьей лапки. Сердце ёкнуло.

Я посмотрела на Валерио — он всё так же увлечённо скроллил ленту, абсолютно безучастный.

Машина остановилась. Мы вышли, и меня тут же окружил хор радостного лая. Воздух пах собачьей шерстью, землёй и надеждой.

— Где мы? — прошептала я, не веря своим глазам.

— В приюте, — раздался его ровный голос за спиной. — Ты же хотела кормить собак. Вот тебе приют. Сейчас корм Ренато привезёт. Будешь кормить.

Я повернулась к нему, широко раскрыв глаза.

— Серьёзно?

Он наконец поднял на меня взгляд, и в уголках его губ заплясали знакомые искорки насмешки.

— А я что, по-твоему, несерьёзный?

— Да кто тебя знает, — вырвалось у меня, пока я осматривалась, всё ещё не веря происходящему. Я метнула на него подозрительный взгляд. — Не заставишь же ты их на меня нападать в качестве очередного своего «урока»?

Он фыркнул, и в его глазах мелькнула тень  отдалённо напоминающее обиду, но тут же погасла.

— Нет, — он покачал головой, и его голос на мгновение потерял привычную насмешку, став почти что простым. — Сегодня без уроков. Проходи.

Мы прошли через ворота на территорию приюта.

Нас встретила женщина в возрасте, с добрым, но усталым лицом, испещрённым морщинами. Она и Валерио обменялись парой фраз на быстром испанском.

Я уловила своё имя и его — «сеньор Варгас». Женщина кивнула с подобострастием, смешанным с лёгким страхом, и проводила нас к вольерам.

Их было много. Больших, маленьких, пушистых и гладкошёрстных.

Одни носились по выгулу, виляя хвостами и заливаясь радостным лаем, другие сидели в вольерах, смотря на нас преданными, полными надежды глазами. Несколько псов сразу же окружили меня, прыгая и пытаясь лизнуть в лицо.

Я не смогла сдержать улыбки — широкой, настоящей, первой за долгое время. Я опустилась на корточки, позволяя им облепить себя со всех сторон, и принялась гладить каждую бархатистую голову, чесать за ушами, чувствуя, как их влажные носы тычутся в мои ладони.

Ренато подъехал минут через двадцать. Из багажника он выгрузил несколько огромных пачек корма.

Настоящее богатство.

Мне подали стопку металлических мисок.

Я вскрыла одну из пачек, и насыпала корм, звенящие гранулы наполняли миски. Собаки, почуяв еду, столпились вокруг, виляя хвостами и издавая нетерпеливые повизгивания.

Я расставила миски, и они с жадностью набросились на еду. Затем я взяла шланг и стала наполнять поилки свежей водой, поправляя их и следя, чтобы у всех был доступ.

Присев рядом с одной из собак, которая уже заканчивала трапезу, я нежно гладила её по боку, чувствуя под ладонью рёбра и слыша её довольное поскуливание.

Я чесала её за ухом, и она прикрыла глаза от удовольствия.

Именно в этот момент мой взгляд поднялся и встретился с взглядом Валерио.

Он стоял поодаль, прислонившись к косяку ворот, руки в карманах, и наблюдал. Не за собаками. За мной. На его лице не было ни насмешки, ни скуки — лишь странная, неподвижная сосредоточенность.

— Спасибо, — сказала я ему, и моя улыбка была такой же настоящей, как и та, что я дарила собакам. В этом слове не было ни сарказма, ни вызова — лишь чистая, неподдельная благодарность.

Он не ответил. Просто медленно кивнул, всё так же не отрывая от меня взгляда.

Мой взгляд упал на одинокую фигуру в дальнем углу вольера.

Собака, среднего размера, с грустными глазами и без одной передней лапы. Она сидела, поджав культю, и её всю будто съёживало от страха.

Моё сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Я медленно подошла к ней. Она тут же отпрянула, прижав уши и опустив хвост. Женщина-смотритель что-то быстро и тревожно сказала Валерио.

— Она никого к себе не подпускает, — перевёл он мне, его голос прозвучал ровно. — Анна, аккуратнее. Может укусить.

Я кивнула, не отводя взгляда от собаки. Я взяла миску, наполненную кормом, и осторожно поставила её на землю в паре метров от неё.

Затем я медленно присела на корточки, стараясь казаться меньше. Я просто протянула руку ладонью вверх, не делая резких движений.

Собака сжалась ещё сильнее, её тело дрожало. Она скалилась, обнажая зубы, но в её глазах читался не столько агрессия, сколько чистый, животный ужас.

Моё сердце разрывалось на части. Я почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза, и я сглотнула ком в горле.

— Я тебя не обижу, — прошептала я так тихо, что, наверное, только она могла услышать. — Никто больше тебя не обидит.

Я стала, буквально по сантиметру, подползать ближе, двигаясь так медленно, как только могла.

— Анна, — снова прошипел Валерио, и в его голосе впервые зазвучала не команда, а тревога.

— Валерио, отвали, — отмахнулась я, не оборачиваясь. Всё моё внимание было приковано к этому испуганному существу.

Наконец, я оказалась рядом.

Я сидела на холодной земле, поджав ноги, и снова протянула руку.

Собака зарычала, низко и предупреждающе, прижимаясь к стене. Она скулила, потом снова рычала, разрываясь между страхом и любопытством.

Я не двигалась, просто держала руку протянутой. Проходили секунды, каждая из которых казалась вечностью.

И тогда её нос, влажный и холодный, дрогнул. Она потянулась вперёд и осторожно, быстрым движением, обнюхала мои пальцы. Потом снова. Она всё ещё облизывалась от нервного напряжения, но рычать перестала.

Слёзы наконец хлынули ручьём, беззвучно скатываясь по моим щекам и капая на землю.

Она позволила мне прикоснуться. Сначала осторожно, кончиками пальцев, проводя по её взъерошенной шерсти, а затем, когда она не отпрянула, я стала гладить её более уверенно, чувствуя под ладонью напряжение, постепенно уходящее из её тела.

Я шмыгала носом, пытаясь сдержать рыдания, но это было бесполезно.

Я осторожно пододвинула к ней миску с кормом и водой. Она с жадностью набросилась на еду, но всё её тело при этом дрожало мелкой, прерывистой дрожью.

Она ела так, будто в любой момент у неё могли отобрать эту еду, озираясь и прижимая уши.

Это зрелище было одновременно и трогательным, и разбивающим сердце.

Я вытерла лицо рукавом своего худи, смахивая слёзы, но они продолжали наворачиваться. Моя рука не прекращала гладить её, пытаясь передать хоть каплю спокойствия.

— Валерио, — мой голос сорвался, прорвавшись сквозь рыдания. Я подняла на него заплаканное лицо. — Давай её заберём. Пожалуйста.

Я не просила, не требовала. Я умоляла. И я просто разрыдалась, сидя на земле в приюте для собак, с одной рукой на голове покалеченного животного, а другой — бессильно сжатой в кулак.

В этот момент это было не просто о собаке. Это было обо всём — о моей собственной беспомощности, о жестокости мира, в который я попала.

— Зачем она? — его голос прозвучал не резко, а с неподдельным, почти детским недоумением. — Она ведь инвалид. Какая от неё польза?

— Валерио, так нельзя, — я выдохнула сквозь слёзы, не в силах оторвать руку от дрожащей спины собаки. — Её нельзя оценивать только по её «полезности».

— Она же ничего не сможет сделать, — повторил он, и в его тоне сквозил не цинизм, а странная, искажённая логика, с которой он, видимо, подходил ко всему в жизни. — Даже, допустим, защитить дом. Она — обуза.

Эти слова, такие безжалостные и прямолинейные, заставили меня вздрогнуть. Но вместо того чтобы разозлиться, я посмотрела на него, на его отстранённое лицо, и поняла, что он не просто жесток.

Он не понимает.

— Тогда... — я сделала глубокий, прерывистый вдох, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Тогда с тебя врачи! Ветеринары! Пусть они тут всех лечат. Всех, кого можно. На твои деньги.

Я жестом обвела всю территорию приюта — всех этих собак с печальными глазами, с травмами, с несбывшимися надеждами.

— Если уж ты не можешь забрать одну, потому что она «неполезная», — я процитировала его с горькой иронией, — То сделай так, чтобы они все здесь стали здоровее. Или, по крайней мере, им было не так больно.

Я снова уставилась на него, моё лицо было заплаканным и решительным одновременно.

Это было требование.

Цена за его «подарок», за эту экскурсию в мир, который он не понимал. Если он хотел поиграть в благодетеля, пусть играет по-настоящему.

— Ренато скажи чтобы выбрали хороших ветеринаров и чтобы приехали сюда,— сказал Валерио с выдохом.

Ренато кивнул и ушел, а Валерио повернулся и сказал об этом женщине. Женщина осветилась с улыбкой и поблагодарила.

Я медленно поднялась с земли, отряхивая колени.

Затем я обошла почти всех собак, до которых могла дотянуться, и с каждой попрощалась — одних погладила, другим почесала за ухом, что-то тихо прошептав.

Это могло казаться глупым, но в тот момент это было важно. Это было обещанием самой себе, что я не забуду.

Затем я подошла к Валерио. Он стоял всё так же неподвижно, наблюдая за мной с тем же нечитаемым выражением.

К моему удивлению, он поднял руку и большими пальцами, грубовато, но без привычной жестокости, вытер слёзы с моих щёк.

Я не отстранилась. Я смотрела ему прямо в глаза, ища в их тёмной глубине хоть намёк на понимание.

— Если сегодня день человечности... — прошептала я, мой голос всё ещё дрожал от пережитого. — То поехали в детский дом.

Он замер. Его брови медленно поползли вверх, выражая чистейшее, неподдельное изумление.

— Что? — это прозвучало не как отказ.

— Говорю, поехали в приют для детей, — повторила я твёрже, вкладывая в слова всю свою накопленную боль. — Ты показал мне бездомных животных. А теперь покажи мне бездомных детей.

Мы молча сели в машину. Она тронулась, и я смотрела в окно, но уже не видела улиц.

Если Валерио сам провёл часть детства в приюте, как он мне когда-то обмолвился, то сегодняшний визит мог всколыхнуть в нём что-то. Что-то, что он давно и тщательно хоронил под слоями цинизма и жестокости.

— Сначала в детский магазин, Валерио, — сказала я, нарушая тишину.

Он не стал спорить. Просто коротко кивнул и отдал приказ водителю.

Мы остановились у большого, яркого магазина игрушек.

Войдя внутрь, я взяла тележку и с почти жадностью принялась наполнять её. Мягкие игрушки, конструкторы, куклы, машинки — всё, что могло принести хоть каплю радости.

К моему удивлению, в магазине был и отдел с детской одеждой.

Я стала набирать и её — платьица, штанишки, кофточки разных размеров.

«Должно же хоть что-то кому-то подойти», — думала я, и это «что-то» было так ничтожно по сравнению с той нуждой, которую я представляла.

Мы вышли из магазина, загрузив багажник, и снова поехали.

— Ты никогда раньше таким не занимался? — спросила я, глядя на его профиль.

— Нет, — ответил он, не поворачивая головы. — Моя семья таким не занималась. — Он сделал паузу, и его голос стал ровным, безэмоциональным, как при чтении отчёта. — Я же говорил. Мы с аукционов покупали мальчиков. Чтобы перевоспитать в солдат. Это была инвестиция.

Его слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные, напоминая о пропасти, разделявшей наши миры.

Вскоре мы подъехали к невзрачному зданию, обнесённому забором — детскому дому.

Почти сразу же к нам подъехала ещё одна машина, из которой вышел Ренато и несколько других охранников. Они молча принялись выгружать наши покупки.

Мы вошли внутрь.

Валерио коротко переговорил с директором детского дома — женщиной с усталыми, но добрыми глазами.

Нас встретили с подобострастными улыбками и проводили в просторный, но бедновато обставленный игровой зал.

Здесь были дети — настоящие, от трёх до десяти лет, мальчики и девочки. Они играли с потрёпанными игрушками, и когда мы вошли, десятки пар глаз уставились на нас с любопытством и лёгкой настороженностью.

У меня сжалось сердце. Видеть их здесь, в этих стенах, было в тысячу раз тяжелее, чем бездомных собак.

Собаки не понимали, что с ними произошло. Эти дети — понимали.

Воспитательница, молодая девушка, что-то весело сказала детям по-испанскому, вероятно, объясняя наше присутствие.

Я медленно опустилась на свободный стульчик, а Ренато поставил рядом один из пакетов с игрушками.

Дети сначала не решались подойти, просто смотрели на меня широко раскрытыми глазами.

Я почувствовала панику. Я не знала, что сказать, как себя вести. Я повернулась к Валерио, ища поддержки.

— Валерио, что мне им сказать? — прошептала я. — Скажи ты.

Но Валерио не ответил. Он замер у двери, его взгляд был прикован к детям.

Он не смотрел на них с умилением или жалостью. Его лицо было каменной маской, но в его глазах, обычно таких пустых или яростных, бушевала настоящая буря.

Он смотрел на них так, будто видел не их, а что-то другое — может, призраков из собственного прошлого. Он стоял неподвижно несколько секунд, а затем, не сказав ни слова, резко развернулся и вышел из зала, оставив меня одну.

Я в растерянности посмотрела на Ренато.

— Ренато? — позвала я тихо.

Он тяжело вздохнул, словно принимая на себя тяжёлую ношу, подошёл и присел на стул рядом со мной.

Он что-то коротко сказал воспитательнице по-испански. Та кивнула и стала мягко подталкивать детей в нашу сторону, ободряюще улыбаясь.

Один за другим, сначала осторожно, а потом всё смелее, дети стали подходить ко мне.

Я протягивала им игрушки из пакета — пушистого медвежонка, яркую машинку, куклу в блестящем платье.

Их глаза загорались, и на лицах расцветали улыбки. Те, что постарше, бормотали что-то на испанском, и по их тону я понимала, что это «спасибо».

Я улыбалась им в ответ.

Некоторые, самые маленькие, не ограничивались игрушками.

Они обнимали меня за шею, прижимались ко мне своими тёплыми щёчками. Я обнимала их в ответ, чувствуя, как что-то тающее и хрупкое наполняет мою грудь.

Кто-то из девочек с любопытством трогал мои чёрные волосы, заплетённые в хвост, и я позволяла ей, улыбаясь.

Вскоре я уже не просто раздавала подарки. Я опустилась на пол, и мы играли.

Они что-то рассказывали мне, показывали свои рисунки, тащили за руку, чтобы я посмотрела на их башню из кубиков.

Я не понимала ни слова, но кивала, смеялась в ответ на их смех, и они смеялись ещё громче, видя мою реакцию.

В этот момент не было ни Валерио, ни плена, ни страха. Была только эта комната, наполненная детским смехом, и я — часть этого простого, человеческого счастья, которое, казалось, навсегда было отнято у меня.

В этом была и радость, и невыносимая, щемящая боль одновременно.

Атмосфера в зале растаяла окончательно. Даже Ренато, этот каменный истукан, оказался облеплен гурьбой мальчишек.

Они что-то показывали ему на своём конструкторе, и он, к моему удивлению, не отмахивался, а тихо что-то отвечал им на испанском, его обычно суровое лицо смягчилось на несколько градусов.

Ко мне подошли несколько девочек постарше, с живыми, любопытными глазами.

Они трогали мои волосы, и я, улыбаясь, принялась заплетать им косички, как когда-то в своей прошлой жизни. Их тонкие, шелковистые пряди в моих пальцах казались ниточкой, связывающей меня с тем, нормальным миром.

Они обнимали меня, их маленькие ручки доверчиво обвивали мою шею. Они с восторгом разглядывали мои нарощенные ресницы, осторожно проводя по ним пальчиками.

А потом взгляд одной из них упал на шрам на моей щеке — тот самый, что оставил укус Валерио.

Её пальчик медленно, с детской непосредственностью, проследовал по тонкой белой линии. В её глазах не было ни страха, ни осуждения — лишь чистое любопытство.

И тогда она, ни секунды не сомневаясь, поднялась на цыпочки и по-детски громко, мокро поцеловала меня прямо в эту отметину.

Этот невинный поцелуй обжёг сильнее, чем любое прикосновение Валерио.

В горле встал ком, и я едва сдержала слёзы. В этом жесте было столько искренности, столько простого, не требующего объяснений, чего мне так не хватало все эти долгие месяцы.

В этом детском приюте, среди чужих детей, я получила то, чего не могла добиться от своего тюремщика — безусловную ласку.

Попрощавшись со всеми детьми — последними объятиями, улыбками и взмахами рук — и отдав оставшуюся одежду воспитателям, мы с Ренато наконец вышли из игровой комнаты.

Воздух в коридоре показался холодным и безжизненным после того тепла и смеха.

Я села в машину к Валерио. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, его лицо было мрачным и напряжённым, будто высеченным из гранита.

— Почему так долго? — его голос прозвучал резко, нарушая тишину.

— Играла с детьми, — просто ответила я, всё ещё находясь под впечатлением от встречи.

Он не стал ничего добавлять. Лишь грубо бросил водителю:

— Поехали.

Машина рванула с места. Напряжение в салоне было таким густым, что его можно было резать ножом.

— Что с тобой? — не выдержала я, глядя на его сжатый профиль.

— Отвали, — прорычал он, не глядя на меня, уставившись в запотевшее стекло.

После тех минут чистоты и света, что я только что пережила, его мрак казался особенно уродливым и невыносимым.

— Вот умеешь ты всё испортить, — огрызнулась я, отворачиваясь к своему окну, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются предательские слёзы — на этот раз не от умиления, а от горького разочарования.

Он не мог позволить мне сохранить даже кроху того тепла. Ему обязательно нужно было отравить и этот момент своей чёрной злобой.

Мы зашли в особняк, и тяжёлая дверь захлопнулась за нами, словно заключительная точка в этом странном и эмоционально выматывающем дне.

Воздух в холле был прохладным и безжизненным после того, как наполненного детским смехом.

Валерио, всё ещё находясь во власти какого-то тёмного, неконтролируемого импульса, резко повернулся ко мне.

Его взгляд был мутным, полным не столько желания, сколько потребности утвердить свою власть, вернуть контроль, который ускользал от него весь день.

— Анна, — его голос прозвучал хрипло, он шагнул ко мне, пытаясь притянуть меня к себе.

Я отпрянула, как от огня.

— Нет, — твёрдо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я же тебе сказала. Пока справку не покажешь, я тебе ничего не дам.

Это было последней каплей. То, что сдерживалось в нём весь вечер — ярость от собственной уязвимости в приюте, раздражение от моей «слабости», бессилие перед моим упрямством — вырвалось наружу с разрушительной силой.

Он не закричал. Он взорвался в тишине.

Его кулак со всей силы обрушился на массивную стеклянную вставку в одной из дверей. Хрустальный грохот оглушил тишину особняка.

Стекло рассыпалось тысячами осколков, звеня и падая на мраморный пол.

Он не издал ни звука. Он просто стоял, тяжело дыша, его плечи напряглись. Затем он медленно разжал кулак.

По его костяшкам и разбитым суставам тут же побежала тёмная струйка крови, окрашивая кожу.

Он не посмотрел на меня. Не сказал ни слова. Он резко развернулся и не пошёл, а побежал вверх по лестнице, его шаги отчаянно и громко стучали по мрамору, пока он не скрылся в темноте второго этажа.

Я осталась стоять одна среди осколков и звенящей тишины.