6. Настоящий.
Я сидела в полумраке домашнего кинотеатра, уставившись в огромный экран, где шёл испанский фильм «Моя вина».
Семь дней прошли в напряжённом, звенящем молчании.
Он избегал меня, я — его.
Его взрыв и разбитая дверь висели между нами тяжёлым, невысказанным упрёком.
Внезапно дверь распахнулась, впуская полосу света из коридора.
В проёме стоял Валерио. Его правая рука была туго перебинтована — напоминание о той ночи.
Но не повязка привлекла моё внимание, а его взгляд — горящий, лихорадочный, полный одержимости, что пугала меня больше всего.
Он, не говоря ни слова, прошёл через зал и остановился прямо передо мной. Его дыхание было учащённым.
Он сунул руку в карман джинсов и вытащил смятый листок бумаги. Он ткнул им в воздух так близко от моего лица, что я почувствовала шелест бумаги.
— На, блять, смотри! — прорычал он, и его голос сорвался на низкий, яростный хрип.
Я медленно, не отрывая от него взгляда, взяла листок.
Это была справка. Медицинское заключение.
Чёрным по белому подтверждающее, что он здоров. Никаких инфекций.
Смех — горький, истеричный — подкатил к горлу, но я сдержалась, сглотнув его.
Это было так абсурдно, так по-детски.
— Я, сука, чист! — выдохнул он, и в его голосе звучало не торжество, а какое-то дикое, почти отчаянное напряжение. — Полностью!
Я сохраняла ледяное спокойствие, хотя внутри всё дрожало. Я равнодушно убрала листок, отложив его на подлокотник кресла.
— И что? — сказала я, глядя прямо на него. — Я не хочу что-то.
Его лицо исказилось. Он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание на своих губах.
— О, нет, — прошипел он. — Вот это ты мне не говори. Ты не отмахнёшься от меня, как от назойливой мухи. Не после этого.
— У меня месячные, — выпалила я, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то защиту, хоть временную отсрочку.
Но это не сработало.
— Да мне блять плевать! — его рык оглушил меня. — Всё нахуй! Я дал тебе справку. Пора давать мне своё тело.
Он не стал ждать ответа. Его руки, сильные и безжалостные, впились в меня. Он схватил меня и грубо стащил с кресла. Одной рукой он прижал меня к себе, а другой принялся рвать ткань моего хлопкового платья.
Я услышала характерный звук рвущейся ткани.
— Валерио! — закричала я, пытаясь вырваться, оттолкнуть его, но он был сильнее, его хватка — железной.
— Закрой пасть! — прошипел он прямо мне в ухо, и его голос был полон такой животной, неконтролируемой ярости, что по спине пробежал ледяной холод.
Это был не порыв страсти. Это было насилие в его самом чистом, самом уродливом проявлении.
Он не хотел меня — он хотел сломать, унизить, доказать своё право брать то, что он считал своим, когда и как ему вздумается.
И я поняла, что никакие справки, никакие слова или условия не имеют значения. Потому что для него я никогда не была человеком, с которым можно договариваться. Я была вещью. И сейчас он собирался этой вещью безраздельно воспользоваться.
Он впился в мои губы. Жадно, властно, грубо, без намёка на нежность, лишь с желанием поглотить, подчинить.
Я пыталась оттолкнуть его, упираясь ладонями в его грудь, но он был неумолим, и ему было плевать на моё сопротивление.
Отчаяние и осознание полной беспомощности накатили такой волной, что силы оставили меня.
Я перестала бороться.
Моё тело обмякло, и я механически ответила на его поцелуй, но в этом не было ничего, кроме горечи и покорности судьбе.
Он, почувствовав мою капитуляцию, стал действовать ещё стремительнее. Он сорвал с меня остатки одежды, ткань с треском разорвалась. Снял бюстгальтер и трусы, его пальцы были грубы и торопливы.
Его рот нашёл мой сосок, и он сжал его зубами, заставив меня выгнуться от боли и неожиданного, предательского всплеска чувствительности.
Его рука скользнула по моей ноге, поглаживая её, но этот жест был не лаской, а лишь частью ритуала обладания.
Затем он отступил на шаг и грубо усадил себя в кресло. Он притянул меня к себе и посадил сверху, лицом к нему. Чуть приподняв меня одной рукой, он другой расстегнул свои штаны.
Его взгляд был тяжёлым, тёмным, полным мрачного торжества. Он снова наклонился, и его рот впился в мою грудь, заставляя меня вздрогнуть.
И тогда он резко усадил меня на себя. Член вошёл глубоко и резко, заставив меня подавить стон.
Я сидела на нём, не в силах пошевелиться, чувствуя, как каждый мускул внутри меня напрягся, пытаясь сопротивляться вторжению.
Он смотрел на меня снизу вверх, его руки впились в мои бёдра, и в его глазах не было ничего, кроме холодной, безраздельной власти и удовлетворения от того, что он наконец получил то, что хотел.
Это было не соитие, а акт утверждения собственности, и я была всего лишь инструментом в его руках.
— Давай, как в самолёте, — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, влажный и настойчивый. — Отдайся. Прочувствуй удовольствие. Сотри все свои щиты, мятежная принцесса.
Его руки скользнули с моих бёдер на спину, прижимая меня к его груди ещё теснее, стирая последние крохи дистанции.
Его губы снова нашли мои, но на этот раз поцелуй был другим — не таким грубым, более глубоким, почти убеждающим.
В нём была не только жажда, но и какая-то отчаянная попытка заставить меня ответить, раствориться, забыть.
Тепло разливалось по жилам, мышцы, ещё недавно напряжённые в сопротивлении, начали расслабляться под властными ладонями, скользящими по моей спине.
Он чувствовал это, его движения стали чуть более размеренными, чуть менее резкими, будто он ловил этот хрупкий, предательский отклик и культивировал его.
— Видишь? — он прошептал, разрывая поцелуй, его дыхание было горячим на моих губах. — Так лучше. Гораздо лучше.
Он снова поцеловал меня, и в этот раз мой ответ был уже не просто механической уступкой.
Где-то в глубине, сквозь страх и горечь, пробивалась опасная искра, которую он так жаждал разжечь.
Он заставлял моё собственное тело предать меня.
Я стала двигаться. Сначала нерешительно, почти машинально, но затем ритм подхватил меня, и я уже не могла остановиться.
Голова сама откинулась назад, и из груди вырвался долгий, сдавленный стон — не от боли, а от того самого предательского удовольствия, которого я так боялась.
Он ответил мне встречным движением, его руки крепче впились в мои бёдра, направляя и ускоряя меня.
Его губы и зубы снова нашли мои соски, заставляя меня вздрагивать и выгибаться, требуя большего.
Всё внутри меня дрожало от этого противоречия — отторжения и жажды, ненависти и пробуждающегося желания.
Внезапно он поднялся вместе со мной на ноги, не выпуская меня из себя, держа на весу, как будто я невесома.
Он прижал меня к холодной стене, и это новое положение, эта полная зависимость от его силы заставили меня обвиться вокруг него ногами, вцепиться пальцами в его плечи.
Он продолжал входить в меня, глубоко и властно, и я, задыхаясь, смотрела ему прямо в глаза.
Его дыхание сбивалось, губы искали мои, пытаясь снова поймать их в поцелуе, чтобы стереть последнюю грань между насилием и страстью, между болью и тем тёмным, всепоглощающим огнём, что он сумел разжечь во мне.
Он держал меня за ягодицы, его пальцы впивались в плоть, и каждый его толчок был глубоким, почти выворачивающим душу наизнанку.
Он входил почти полностью, чтобы в следующее мгновение почти выйти, снова и снова, выстраивая невыносимый, доводящий до исступления ритм.
Мои стоны, уже не сдерживаемые, рвались наружу, и с каждым из них он ускорялся, его дыхание становилось всё более тяжёлым и прерывистым.
И вдруг он остановился.
Он просто вышел из меня, оставив тело гореть и сжиматься от пустоты.
Он даже не взглянул на меня, его лицо было искажено гримасой холодной, сосредоточенной ярости.
Он пронёс меня через зал, как трофей, и на ходу бросил своим людям, застывшим у входа:
— Глаза, блять, к стене!
Они тут же, как один, отвернулись, уставившись в стену.
Он поднялся по лестнице, неся меня на руках, его шаги были быстрыми и решительными. Он с силой пнул ногой дверь своей спальни, та с грохотом распахнулась, ударившись о стену.
Войдя внутрь, он тут же захлопнул её ногой сзади, и щелчок замка прозвучал как выстрел. Затем он с силой швырнул меня на свою огромную кровать.
Я отскочила на матрасе, всё ещё дрожащая, влажная, полностью в его власти. Воздух в комнате пахло им — дорогим парфюмом, сигаретным дымом и теперь ещё и нами.
Он стоял над кроватью, его грудь вздымалась, а в глазах плясали демоны, которых он выпустил на волю, и которых теперь не мог — или не хотел — загнать обратно.
Он резко сорвал с себя всю одежду. Движения его были резкими, почти яростными.
Он щёлкнул выключателем, и комната залилась ярким, безжалостным светом, не оставляющим места для теней или тайн.
Его руки, сильные и властные, схватили меня за бёдра.
Он грубо подсунул под них подушку, приподнимая мой таз, обнажая и отдавая меня ему полностью.
Затем он взял мои ноги, почти за колени, и прижал их к моей же груди, заламывая тело в неестественной, подчиняющей позе.
Следом — один резкий, глубокий толчок, вгоняющий в немоту.
Я выгнулась в пояснице, тихий стон вырвался сквозь стиснутые зубы. Пальцы судорожно впились в одеяло.
Он начал двигаться. Это был не ритм, а неистовый, яростный натиск, будто он пытался не просто обладать, а стереть, уничтожить что-то внутри меня. И тогда его рука потянулась вперёд, обхватив мою шею. Не сдавливая, но властно фиксируя, лишая возможности отвести взгляд.
Теперь я смотрела на него снизу вверх, а он — сверху вниз.
Его глаза, тёмные и бездонные, были прикованы к моим. В них не было ни страсти, ни нежности — лишь ледяная, хищная концентрация и безраздельная власть.
Он видел каждую мою судорогу, каждый вздох, каждую предательскую слезинку, что выкатилась из уголка глаза. Он входил в самое моё тело, держал за самую жизнь, и смотрел в самую душу. И в этом тройном плену не оставалось ничего, кроме него.
Он наклонился ко мне, опершись на предплечья, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешалось с моим.
— Обхвати меня ногами, — прошептал он, и в его голосе, обычно таком твёрдом, прозвучала какая-то новая, хриплая нота — не приказ, а скорее просьба, рождённая в самом пылу этой животной ярости.
Я послушалась. Мои ноги, до этого заломленные и беспомощные, ослабили хватку и обвили его талию, притягивая его ближе, глубже.
Этот жест, неожиданно интимный, казалось, на секунду заставил его замереть.
И тогда он снова начал двигаться, но теперь уже по-другому. Его толчки стали не просто яростными, а целенаправленными.
Глубокими, почти до боли, но и до какого-то невыносимого, темного дна удовольствия, которое он вскрывал во мне с хирургической точностью.
Он не сводил с меня глаз, а я — с него, и в этом взгляде, в этом новом, вынужденном единстве наших тел, стиралась грань между насилием и странной, извращённой близостью.
Мы были связаны теперь не только его силой, но и этим молчаливым соглашением, этой взаимной жаждой.
Он просунул свою руку между нашими телами, и его пальцы, твёрдые и точные, нашли мой клитор.
Он не ласкал, а давил — властно, почти безжалостно, вышибая из меня резкий, перехваченный вздох.
— Валерио! — я впилась пальцами в его плечи, не в силах решить, пытаюсь ли я оттолкнуть его или притянуть ближе.
— Тебе нравится? — прошептал он прямо в губы, его голос был низким и густым, как смола.
Он знал ответ — моё тело выгибалось ему навстречу, предательски откликаясь на каждый круговой, настойчивый жест его пальцев, — но он хотел слышать это.
Хотел, чтобы я сломалась и призналась.
Я застонала, когда волна удовольствия, острая и неумолимая, пронзила меня, заставив всё тело мелко задрожать.
Он улыбнулся — той самой, хищной, самодовольной улыбкой, — и продолжил двигаться внутри меня, не прекращая своего властного внимания к самому чувствительному месту.
Затем он резко вышел. Откатился на спину, его грудь тяжело вздымалась. Взгляд был прикован ко мне, тёмный и полный ожидания.
— Садись, — выдохнул он.
Я, всё ещё дрожа, с подкашивающимися ногами, попыталась перекатиться на него, чтобы сесть сверху.
— На лицо, — поправил он, и его слова повисли в воздухе, оглушительные и недвусмысленные.
Я замерла, сердце заколотилось где-то в горле.
— Что?
— Я сказал, садись на лицо, — повторил он, и в его голосе не было просьбы.
Он даже не стал ждать моего ответа. Его руки схватили меня за бёдра и с силой потащили вверх, к своему лицу.
— Валерио, погоди... — попыталась я запротестовать, но мой голос был слабым и потерянным.
Протест утонул в гуле крови в ушах и в осознании той абсолютной власти, которую он над мной имел.
Он не просто хотел моего тела. Он хотел всего — моего стыда, моего смущения, каждой крохи достоинства, что у меня оставалась.
И в этот момент он был готов забрать это самым унизительным из возможных способов.
Он усадил меня к себе на лицо с одной властной, решительной тягой. И сразу же его язык — горячий, влажный и неумолимо точный — нашёл мою промежность.
Я вскрикнула, впиваясь пальцами в кованое изголовье кровати, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом водовороте.
Он смотрел на меня снизу, из пространства между моих расставленных бёдер. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, даже здесь, в этой интимной темноте, буравил меня, видя каждую тень удовольствия на моём лице.
Я не могла сдержать стон, когда его язык описал медленный, намеренный круг.
Его руки легли на мои бёдра, и он начал двигать мной, задавая ритм — сначала медленный, почти исследующий, затем всё более уверенный и требовательный.
И я поняла. Поняла, чего он хочет. Он хотел не просто подчинить. Он хотел, чтобы я захотела. Чтобы я сама, в припадке стыда и экстаза, стала искать его, тереться о его лицо, требуя большего.
Стонущая, дрожащая, я начала двигаться сама, поначалу неуверенно, а затем всё отчаяннее, находя точки, которые заставляли всё внутри сжиматься в предвкушении.
Я терлась о него, о его язык и губы, и это было одновременно и самым унизительным, и самым сильным ощущением в моей жизни.
Он что-то прорычал — низкий, одобрительный звук, который вибрировал прямо во мне.
Моя голова бессильно откинулась назад, и я зажмурилась, полностью отдаваясь волне, что поднималась из самых глубин моего тела, сметая всё на своём пути — и страх, и стыд, и саму память о том, кто мы есть.
Мои ноги задрожали, как в лихорадке, не в силах больше выдерживать напряжение.
Всё тело содрогнулось в одном, долгом, пронизывающем спазме, вырывая из груди глухой, сдавленный стон, который был полон и стыда, и невыразимого облегчения.
Я кончила, волны удовольствия накатывая одна за другой, заставляя меня выгибаться и терять связь с реальностью.
Но даже в этом пике, в этом саморазрушительном экстазе, я инстинктивно, почти животно, продолжала тереться о его лицо, требуя продления, выжимая из этого момента каждую каплю темного наслаждения, которое он мне подарил и в котором я теперь тонула.
— Какая ненасытная, — прошептал он, его голос был хриплым и полным тёмного удовлетворения.
Я опустилась с его лица, тело всё ещё дрожало от отголосков оргазма.
Он провёл тыльной стороной ладони по губам, смахивая влагу, с таким видом, будто только что отведал самых спелых и запретных ягод. И не отрывал от меня взгляд — тяжёлый, изучающий, полный хищного торжества.
Его рука опустилась к его собственному члену, всё ещё твёрдому и напряжённому.
Он начал медленно проводить по нему вверх-вниз, его глаза при этом были прикованы к моему лицу, следя за каждой моей реакцией.
Затем его свободная рука поднялась к моей голове, и его пальцы впились в волосы, сжимая их у корней.
Он медленно облизнул губы.
Повинуясь невысказанному приказу, я сама начала опускаться к его члену, но он резко остановил меня.
— Стой, погоди, — сказал он и встал с кровати. — Садись на край.
Я послушно перебралась и села на край матраса, ноги свесила на пол.
Он подошёл вплотную. Его рука снова легла на мой затылок, властно направляя. Он провёл головкой своего члена по моим губам, заставляя их приоткрыться.
Я высунула язык, и он начал тереться о него чувствительным концом, издавая тихий, одобрительный вздох. А затем, без предупреждения, резким движением бедер, он вставил его в меня, заставляя вскрикнуть от неожиданности и нового, грубого вторжения.
Я стала двигать головой, пытаясь взять его член глубже, почувствовать каждый сантиметр. Но он не позволил мне задавать ритм.
Почти сразу же его бёдра пришли в движение — короткие, резкие, властные толчки, которые заставляли меня давиться, но и наполняли странным, унизительным чувством исполняемого долга.
Его большой палец медленно, почти нежно, провёл по моей щеке, резко контрастируя с грубыми движениями его таза.
Он прикрыл глаза и запрокинул голову назад, и в этот момент я сжала его губами, стараясь усилить ощущения.
Он резко дёрнулся бёдрами вперёд, глубже проникая в моё горло, и тихий, сдавленный стон вырвался из его груди.
Я продолжила, найдя наконец ритм, который, казалось, действовал на него.
Мои руки поднялись и легли на его мускулистые бёдра, ощущая, как они напрягаются с каждым его движением.
Он стонал уже громче, его пальцы всё крепче впивались в мои волосы, направляя и контролируя каждый мой вздох, каждый взгляд.
Он поставил одну ногу на край кровати, меняя угол, и его бёдра пришли в движение с новой, неистовой силой. Толчки стали быстрее, жёстче, глубже.
Непрошенная слеза скатилась по моей щеке, когда он достиг такой глубины, что у меня перехватило дыхание, а в глазах потемнело.
— Анна, — его голос прозвучал низко и хрипло, полный нетерпения и тёмной страсти. — Возьми глубже.
Его взгляд снова упал на меня, тяжёлый и требовательный, не оставляя места для неповиновения.
Я подчинилась, стараясь расслабить горло, преодолевая рвотный рефлекс, чтобы принять его ещё глубже.
Видя мои усилия, он обеими руками зафиксировал мою голову, полностью беря контроль на себя.
Его бёдра пришли в движение — ровные, мощные, метрономичные толчки, которые уже не зависели от меня.
Его рот приоткрылся, и из груди вырвался ещё один, более громкий и протяжный стон, в котором слышалось нарастающее напряжение.
Он был на грани.
И тогда он резко вытащил свой член, всё ещё пульсирующий, и с низким рыком обрушил на меня горячие струи, заляпав мои губы, подбородок и шею.
Он стоял надомной, тяжело дыша, его взгляд был затуманенным, но всё ещё властным, пока он наблюдал, как его семя стекает по моей коже — последнее унизительное напоминание о том, кто здесь хозяин, и о той роли, которую я в этот момент исполняла.
Он дотянулся до прикроватной тумбочки, достал пачку салфеток и с неожиданной, почти методичной тщательностью начал вытирать моё лицо.
Сначала губы, затем подбородок, шею. Его движения были не нежными, а скорее практичными, будто он убирал последствия беспорядка.
Затем он протянул руку и большим пальцем провёл по моей нижней губе, заставляя её приоткрыться.
Он проник в рот, провёл подушечкой пальца по передним зубам, а потом оттянул мою щеку, внимательно разглядывая, будто проверяя качество работы.
Я не сопротивлялась, просто смотрела ему в глаза, в которых читалась странная смесь пресыщения и не угасшего до конца напряжения.
— А теперь, — его голос прозвучал ровно, снимая всё предыдущее буйство, как по щелчку. Он подтянул меня за талию и просто швырнул обратно на кровать. — Спать.
Я уставилась на него, не веря этому внезапному, холодному финалу.
Он приподнял брови в немом вопросе, ожидая подчинения. Что-то внутри меня дёрнулось — обида, злость, унижение.
Я резко отвернулась от него, уткнувшись лицом в подушку, спиной к его властной, невыносимой фигуре.
Он лёг рядом, тяжёлый и неумолимый. Прежде чем я успела что-либо сказать, он развернул меня на спину, приподнялся на локте и начал водить костяшками пальцев по моей щеке.
Его взгляд, тёмный и пронзительный, буравил меня.
— Ты обиделась? — спросил он тихо, и в его голосе не было насмешки, лишь странное, изучающее любопытство.
— Нет, — буркнула я, глядя куда-то мимо его плеча.
— Врёшь же, — констатировал он безразлично.
— Я не вру, — солгала я снова, чувствуя, как по щеке под его прикосновением разливается предательский жар.
Он не спорил. Его рука продолжала свои медленные, почти нежные пассы по моей коже, от виска к подбородку.
Этот жест был настолько непривычным, так противоречил всему, что было минуту назад, что сбивал с толку сильнее любой грубости.
— Выключи свет, — попросила я, чтобы разорвать этот тягостный контакт.
— Нет, — он даже не повернул головы. — Давай ты. Мне лень.
Я замерла на секунду, затем с раздражением сбросила одеяло, встала и щёлкнула выключателем.
Комната погрузилась во тьму.
Я вернулась в кровать, и он тут же накрыл нас обоих одеялом, его движения были точными и уверенными.
Его рука снова легла на меня, но на этот раз просто лежала на моём плече, большой палец медленно водил по коже.
Он поцеловал мне плечо — нежно, почти неслышно. Затем его губы коснулись шеи, щеки, виска.
Я подняла руку и кончиками пальцев провела по его шее, чувствуя под кожей напряжённые мышцы.
Он вздохнул, и его лоб уткнулся мне в плечо. Он не обнимал меня, не прижимал к себе. Он просто лежал, позволяя моим пальцам бродить по его коже, и в этой пассивности, в этом молчаливом принятии была странная уязвимость.
В темноте он становился другим. Не Валерио Варгасом, тираном и хозяином, а просто человеком. Настоящим. Тёмным, сломанным, опасным, но настоящим.
Я медленно повернулась к нему лицом. Он открыл глаза, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь шторы, наши взгляды встретились.
Его рука лежала на моём бедре, и он начал медленно, почти задумчиво гладить кожу большим пальцем. Затем его пальцы поднялись выше, к моему лицу, и коснулись шрама на щеке.
Того самого, что остался от его укуса.
Он не сказал ни слова. Просто водил подушечкой пальца по тонкой белой линии, и его взгляд был полон какой-то сложной, невысказанной муки.