Его тень. Мятежная.

Утром я сидела на кухне, потягивая кофе и уставившись в телевизор, висевший в углу.

Там шла какая-то оживлённая испанская передача, но я не понимала ни слова. Со вздохом я взяла пульт и переключила на стриминговый сервис, запустив «Ходячих мертвецов» на русском.

Знакомые голоса и апокалиптический сюжет были странным утешением.

На кухню вошёл Валерио. В одних трусах. Я проследила за ним взглядом, пока он открывал холодильник, доставал бутылку воды и, откинув голову, пил её большими глотками.

Мой взгляд скользнул по сложным татуировкам, покрывавшим его спину, затем опустился ниже, на упругие мышцы ягодиц, обтянутые тканью.

Я быстро отвела глаза обратно к телевизору, где зомби разрывали очередную жертву.

— Доброе утро, — сказала я наконец, разрывая тишину.

— Не доброе утро, — прорычал он, ставя бутылку на стол с таким стуком, что она чуть не подпрыгнула.

— Трахаться хочешь? — спросила я, не отрывая взгляда от экрана, с деланной небрежностью.

— Ты делаешь из меня какого-то подростка, — он фыркнул, проводя рукой по лицу.

— Ты и есть подросток, — парировала я, наконец поворачиваясь к нему. — На разум, точнее.

— Блять, — прошептал он с таким искренним, измождённым отчаянием, что это было почти смешно. — За что мне такое наказание в виде тебя?

Я лишь улыбнулась в ответ и сделала ещё один глоток кофе, возвращаясь к зомби-апокалипсису на экране.

Война продолжалась, но сегодня утром чаша весов, казалось, склонялась в мою сторону.

— Я сегодня уезжаю. А ты... — он подошёл ко мне вплотную, его тень накрыла меня. — Съезди в салон, может, что-то хочешь сделать. По магазинам можешь.

— Может, — равнодушно бросила я, глядя поверх его плеча.

Я отставила кружку и посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь найти в них хоть крупицу уступчивости.

— Валерио, когда я могу уже получить телефон? Я же не сбегу от тебя.

— Зачем тебе телефон? — его взгляд стал острым, изучающим.

— Чтобы быть в мире, понимать, что происходит. Да и испанский поучить, ты же предлагал, — добавила я с лёгкой улыбкой.

— Я могу нанять тебе человека, который будет тебя учить испанскому, — парировал он, переходя в привычный режим тотального контроля.

— Я хочу сама, — прошептала я, кокетливо строя ему глазки и слегка наклоняя голову.

Он на секунду замер, затем скептически приподнял бровь.

— Ты... У тебя вообще нормально всё с головой? После удара об пол и прыжка с балкона?

— Спроси лучше, нормально ли у меня всё с головой, когда я согласилась отдать себя полностью, — с горькой усмешкой выдохнула я и махнула рукой. — Ладно, я уже не хочу учить испанский.

— Быстро же ты меняешься, — заметил он с намёком на сарказм.

— Так что насчёт телефона? — не отступала я, возвращаясь к главному.

— Я подумаю, — отрезал он, и в его тоне прозвучало окончательное решение. — Всё, мне надо идти. Если захочешь в салон, за одеждой, то свистни просто Ренато.

— Прям свистнуть? — прошептала я, и на моё лицо снова наползла насмешливая улыбка.

— Иди на хер, — буркнул он и вышел из кухни.

Я расхохоталась. Его раздражение, его грубость — в этот раз они не пугали, а забавляли.

Он уходил, а я оставалась, и в воздухе витал призрак той самой, хрупкой свободы, которую он так боялся мне дать. И даже мысль о том, что телефон — это лишь очередная иллюзия, не могла испортить миг этого странного, горького торжества.

Через час я всё-таки решила поехать в салон.

Выйдя в коридор, я увидела Ренато и, вспомнив слова Валерио, звонко свистнула.

Он резко обернулся, и его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса крайнего раздражения.

— Ты чего свистишь? — прошипел он, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что кто-то услышит.

— Валерио так сказал, — пожала я плечами с наигранной невинностью. — «Если захочешь в салон, свистни Ренато». Я так и сделала.

— Это ужасно. Не делай так больше, — его голос был низким и полным искренней неприязни.

Я, подразнивая его, свистнула ещё раз, коротко и насмешливо. В следующий миг его ладонь легла мне на рот, грубо заставляя замолчать.

— Не свисти, — прорычал он, и в его глазах читалась не шутка, а настоящая, глубокая досада.

— Да что не так? — пробормотала я ему в руку.

— Я ненавижу, когда свистят, — отчеканил он, убирая ладонь.

— Ладно. Так ты отвезешь меня в салон и в бутики? — поспешно спросила я, пока он не передумал.

— Отвезу. Если свистеть перестанешь.

— Перестану, — пообещала я, делая вид, что застёгиваю молнию на губах.

Я быстро поднялась в комнату, переоделась в удобные брюки и кофту, надела кроссовки и спустилась вниз.

Мы молча вышли из особняка и сели в машину. Ренато повёз меня в салон.

Войдя внутрь, я огляделась. Воздух пах лаком и краской для волос.

Я решила, что почему бы не наростить ресницы — хоть какое-то изменение, хоть маленький акт заботы о себе, который всё ещё оставался в моей власти.

Ренато что-то тихо сказал администратору, вероятно, представив меня и объяснив, «кто я и чья я».

Мастер-женщина тут же, с подобострастной улыбкой, пригласила меня пройти, и меня немедленно приняли, без очереди и лишних вопросов. Ещё одно напоминание, что даже за пределами особняка тень Валерио накрывала меня своим влиянием.

Я сняла обувь, объяснила мастеру, что хочу наростить ресницы, легла на кушетку и закрыла глаза.

Последовали знакомые процедуры: очищение, обезжиривание, затем лёгкое, почти гипнотическое прикосновение, когда она по одной приклеивала искусственные реснички к моим.

Я не планировала заснуть, но монотонность и тепло сделали своё дело.

Через два часа я проснулась от лёгкого прикосновения к плечу. Мне дали зеркало. Я посмотрела на своё отражение — взгляд стал более выразительным, открытым. Что-то внутри ёкнуло от странного удовольствия. Простая, почти примитивная радость от маленького изменения.

— Понравилось? — спросила мастер.

— Да, — кивнула я, и это была правда.

Я обулась, мы расплатились — Ренато, конечно, сделал это молча — и вышли на улицу.

После искусственной атмосферы салона свежий воздух показался особенно острым.

— Хочу поесть, — заявила я, чувствуя пустоту в желудке.

— Ладно, — коротко ответил Ренато.

Мы сели в машину, и он отвёз меня в небольшой, но дорогой ресторан с видом на море.

Нас провели к столику у окна. Я села, а Ренато остался стоять в нескольких шагах, приняв свою обычную стойку охранника.

— Ты чего стоишь? Садись, — сказала я, указывая на стул напротив.

Он удивлённо поднял бровь.

— Зачем?

— Я не хочу одна есть. Неудобно. Давай, садись.

Он помедлил секунду, затем, с лёгким вздохом, занял указанное место. Его поза оставалась прямой и неестественной, будто он сидел на учебных занятиях по этикету.

Мы сделали заказ, и в ожидании еды воцарилась неловкая пауза.

— Как ты оказался у Валерио? — спросила я, нарушая молчание.

Мне вдруг страстно захотелось услышать что-то, что не было бы связано с моей собственной историей.

Он посмотрел на меня, оценивая, стоит ли отвечать.

— Мой отец раньше работал на его отца. А я... Пошёл туда же, когда Валерио встал на пост.

— А сколько тебе? — полюбопытствовала я.

— Двадцать шесть, — ответил он, и в его голосе не было ни гордости, ни сожаления.

— Понятно, — прошептала я, глядя на его невозмутимое лицо.

Все они, выросшие в этой системе, казались вечными солдатами, не знавшими другой жизни.

Мы поели, и молчание за столом было уже не таким напряжённым, скорее усталым. Выйдя из ресторана, я повернулась к Ренато.

— Теперь я хочу в бутик, а потом в магазин косметики, — объявила я, чувствуя странный прилив энергии от этой симуляции нормальной жизни.

— Ладно, — он ответил с таким глубоким, вымученным вздохом, что я чуть не рассмеялась.

— Ты устал? — я насмешливо выгнула бровь.

— Не думал, что после всех операций, буду работать нянькой, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону.

— Ой, да ладно тебе, — махнула я рукой. — Всё не так плохо. Могло быть и хуже.

Мы сели в машину и поехали в бутик одежды.

Войдя внутрь, я почувствовала на себе мгновенные, оценивающие взгляды консультантов.

Увидев Ренато, застывшего у входа с каменным лицом, они тут же бросились ко мне с подобострастными улыбками.

Я погрузилась в процесс с почти жадностью. Я набрала штанов, платьев, базовых вещей — всего, чего мне не хватало. Перемерила всё в примерочной, оценивая своё отражение.

А затем увидела его — платье. Алого цвета, как кровь. Облегающее, с дерзким разрезом до бедра, глубоким декольте и почти полностью открытой спиной.

Оно кричало. Оно было вызовом.

Выйдя из примерочной, я поймала взгляд Ренато.

Он молча покачал головой, и в его глазах читалось явное неодобрение. Но я лишь улыбнулась в ответ и добавила платье в свою стопку.

Мы вышли из бутика, загрузив покупки в багажник, и направились в магазин косметики.

Очередной храм потребительства, где я могла купить себе ещё немного забытья в баночках и тюбиках.

Мы зашли в косметический магазин, и меня тут же охватило головокружение от ярких витрин и сладковатого аромата, витавшего в воздухе.

Я стала бродить между стеллажами, а Ренато, сражённый, последовал за мной, превратившись в моего молчаливого и явно страдающего попутчика.

Мой взгляд упал на стенд с консилерами. Идея пришла мгновенно.

— Дай руку, — потребовала я, останавливаясь.

— Зачем тебе моя рука? — настороженно спросил он, пряча кисть за спину.

— Ну дай! — я нахмурилась и, не дожидаясь разрешения, схватила его за запястье.

Он вздрогнул, но не стал вырываться.

Я нанесла немного консилера на тёмный шрам, пересекавший его костяшки, и стала растушёвывать подушечкой пальца, наблюдая, как плотный пигмент перекрывает следы прошлого.

— Ну, вроде хорошо, — удовлетворённо констатировала я.

— Господи, — прошипел он, с отвращением глядя на свою руку. — Я же не кукла Барби! Не манекен для визажиста.

— Не драматизируй! — воскликнула я, отпуская его. — Смотри, почти не видно.

Он тут же принялся тереть рукавом, смазывая его.

Я тем временем набрала целую корзинку всего необходимого и направилась к парфюмерному отделу.

Ряд флаконов манил своими изысканными формами. Я взяла один и пшикнула на бумажную полоску.

— Понюхай, — протянула я её Ренато.

— Я не буду это нюхать, — он скривился, отступая на шаг.

Я продолжала держать полоску прямо у его носа, глядя на него с вызовом.

Он смерил меня долгим, усталым взглядом, затем с громким цоканьем, выражающим всю степень его страдания, всё же наклонился и втянул воздух.

— Нормально? — спросила я.

— Нет. Пахнет дерьмом.

— Вот и я о том же, — согласилась я и тут же пшикнула на другую полоску из другого флакона. — А эти?

Ренато, уже смирившись с участью парфюмерного критика, снова понюхал.

— Ну, это более-менее, — буркнул он, отворачиваясь.

— Отлично! — я улыбнулась и положила флакон в корзину. Его скудное одобрение было лучшей рекомендацией.

Мы вышли из косметического магазина, и мой взгляд сразу же упал на знакомую картину — у стены, греясь на холодном камне, сидели несколько бездомных собак. Их впалые бока и грустные глаза кольнули меня в самое сердце острее, чем любое воспоминание.

— Нам нужна еда. И побыстрее, — сказала я Ренато, уже разворачиваясь к ближайшему супермаркету.

Мы зашли внутрь, и я набрала корм, пачку мяса, бутылки с водой и несколько пластиковых контейнеров.

Ренато молча наблюдал, его лицо не выражало ничего, но он и не пытался меня остановить.

На улице я принялась раскладывать еду по контейнерам — в один мясо, в другой корм, в третий налила воды.

Затем, присев на корточки, осторожно подозвала собак. Они подбежали не сразу, с опаской, но запах еды пересилил страх. Вскоре они уже жадно ели, а я гладила одну из них по взъерошенной шерсти.

— Делаешь прям как в первый раз, — тихо произнёс Ренато, наблюдая за мной. — Откуда такая любовь к животным?

— Мне их просто жалко, — так же тихо ответила я, глядя, как собака прижимается к моей ладони. — Я бы сделала им приют. Чтобы их там любили, кормили.

— Ты знаешь, что не сможешь спасти их всех? — его вопрос прозвучал не как упрёк, а с лёгкой, почти печальной констатацией.

— Но хоть кого-то смогу, — возразила я.

Ренато покачал головой, и в его глазах мелькнуло  сложное — не насмешка, а скорее удивлённое уважение.

— Ты и правда удивительная. Сама, по сути, в клетке, но пытаешься спасать других.

Я посмотрела на него, на его невозмутимое лицо, и вдруг остро осознала всю абсурдность этой сцены: он, наёмник мафии, и я, пленница, стоим на улице и кормим бездомных собак.

Горькая улыбка тронула мои губы.

— Ладно, — выдохнула я, вставая и вытирая руки о брюки. — Поехали обратно в особняк.

Мы пошли к машине, оставив позади собак, доедающих свою скромную трапезу.

Эта маленькая, тщетная попытка спасти кого-то, хоть кого-то, на мгновение согрела душу. Но с каждым шагом к чёрному лимузину холод реальности сковывал меня снова, напоминая, что моя собственная клетка ждёт меня, и из неё не будет спасения.

Машина остановилась у нашего особняка. Ренато и другой охранник молча принялись выгружать пакеты с покупками, а я, едва переступив порог, направилась в ближайшую уборную, чтобы смыть с рук запах корма и уличной пыли.

Помыв руки, я на мгновение задержалась у зеркала, снова рассматривая свои новые ресницы.

Они делали взгляд более открытым, даже беззащитным. Я неуверенно улыбнулась своему отражению.

Немного нормальности в этом безумии.

Выйдя из уборной, я чуть не столкнулась с Валерио. Он стоял, прислонившись к косяку противоположной двери, его руки были скрещены на груди, а на лице застыло привычное выражение скучающего превосходства.

Он медленно подошел ко мне, и его взгляд упал на мои ресницы.

— Ну, более-менее сойдёт, — произнёс он с пренебрежительной гримасой, будто оценивал новую обивку на мебели.

Я вздохнула и покачала головой, не удостоив это комментарием.

— Ты снова собак кормила? — спросил он, и в его голосе не было ни гнева, ни одобрения.

— Да, — просто кивнула я.

Он не отвел взгляда. Его темные глаза, казалось, впивались в меня, пытаясь разгадать загадку, которую я для него представляла.

В этой тишине, под его пристальным взглядом, я чувствовала себя одновременно и открытой книгой, и непроницаемой крепостью.

Он видел мои поступки — бунт, покорность, мимолетную заботу о бездомных животных — но не мог понять мотивов, стоящих за ними. И это бесило его больше всего.

— Ты ела? — спросил он, его взгляд всё ещё скользил по моему лицу, выискивая что-то.

— Да. Мы с Ренато заезжали в ресторан, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Понятно, понятно, — он покачал головой, и в этом жесте была какая-то странная, уставшая усмешка.

Я сделала шаг, чтобы пройти мимо, но остановилась. Пусть и риторически, из притворной вежливости, но я спросила:

— А ты? Как твои дела?

— Мои дела тебя не касаются, — отрезал он, и его голос снова стал плоским и безразличным, как будто наша секундная, почти нормальная беседа его раздражала.

— Ещё бы, — я цокнула языком, разворачиваясь к лестнице, чтобы подняться в свою комнату, подальше от его присутствия.

— Анна.

Я замерла на первой ступеньке и медленно повернулась.

— Что?

Валерио смотрел на меня. Долго. Молча. Его лицо было загадкой — ни злобы, ни насмешки, лишь какая-то глубокая, невысказанная мысль, бороздившая его лоб.

Затем он провёл рукой по своим идеальным волосам, сбивая несуществующие пряди.

— Ничего, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал тише, почти устало. — Иди.

Я не стала ждать повторения. Развернулась и пошла наверх, чувствуя на спине его тяжёлый, неотрывный взгляд.

Эти незаконченные фразы, эти взгляды, полные чего-то, что он никогда не озвучит, были хуже всего.

Они оставляли дверь приоткрытой для сомнений, для вопросов, для той самой, опасной надежды, которую я так старалась в себе задавить.