Его тень. Мятежная.

Помывшись в душе на утро, я быстро высушила волосы и подкрасилась, стараясь скрыть следы вчерашних слез и бледность. Надела лонгслив и шорты, затем носки и тапки.

Я заплела волосы в тугую косу, чтобы они не мешали и не напоминали о том, как он в них вчера впивался.

Выйдя из комнаты, я пошла на первый этаж, а затем на кухню. Там уже сидел Валерио. Он пил кофе, уткнувшись в телефон, и выглядел так, будто вчерашнего кошмара просто не было. На нем был свежий черный халат, волосы идеально уложены.

«Всё, — пронеслось у меня в голове. Объявляю забастовку. Я ему ничего не буду говорить. Ни слова. Пусть радуется своему молчанию. Пусть попробует поговорить с пустотой.»

Я молча подошла к тумбе и начала наливать себе чай, стараясь не смотреть в его сторону. Движения мои были четкими, механическими.

Я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и изучающий, но не поддалась желанию обернуться.

Слышалось только бульканье кипятка, тиканье часов и легкий шелест. Я взяла свою чашку и повернулась, чтобы пройти к столу, все еще не глядя на него.

— Что, язык отрезало? — раздался его голос. Спокойный, ровный, с легкой насмешкой.

Я проигнорировала его, села напротив и уставилась в окно, сделав вид, что полностью поглощена видом на сад.

— Или это новая тактика? — он отложил телефон и скрестил руки на груди. — Молчаливая принцесса вместо мятежной? Думаешь, это на меня подействует?

Я поднесла чашку к губам и сделала маленький глоток, не меняя выражения лица. Внутри все кипело, но я сжимала чашку, лишь бы не выдать себя.

Он наблюдал за мной несколько секунд, потом резко отодвинул стул и встал. Он подошел ко мне, и я почувствовала, как все мышцы напряглись. Он остановился прямо за моим стулом, его руки легли на спинку, зажав меня с двух сторон.

— Слушай сюда, — его голос прозвучал у меня над ухом тихо, но с той самой стальной хваткой, что не предвещала ничего хорошего. — Ты можешь молчать сколько хочешь. Можешь дуться, топать ножками и строить из себя жертву. Но это ничего не изменит.

Он наклонился ближе, и его дыхание коснулось моей шеи.

— Ты всё равно моя. И если я захочу услышать твой голос, я его услышу. Так что не трать силы на этот детский сад.

Он выпрямился и ушел так же бесшумно, как и появился, оставив меня сидеть с чашкой холодного чая и тщетной попыткой сохранить хоть какую-то видимость контроля.

Моя забастовка длилась ровно три минуты.

Я выпила чай, доела печенье и провела рукой по волосам, снова ощущая ту же усталость и бессилие. Откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

— Придурок, какой же он придурок, — прошептала я себе под нос, глядя в пустоту.

В этот момент на кухню вошёл Ренато. Он был мрачнее тучи, его обычно невозмутимое лицо искажала гримаса раздражения. Он с силой захлопнул дверь, и грохот заставил меня вздрогнуть. Его взгляд упал на меня, тяжёлый и укоряющий.

— Анна, твою мать, — прошептал он, сжимая кулаки. — Что ты творишь?

— Что творю?! — вспылила я, вскакивая со стула. — Он вчера хотел мне язык отрезать, хотел сделать немой! Он своего добился! Вот, пожалуйста! Я не разговариваю с ним, молчу в тряпочку, как он и хотел!

— Вы меня скоро седым сделаете, — зажмурился Ренато, проводя рукой по лицу. — Анна, просто... Не провоцируй его. Не надо.

— Да как я провоцирую?! — голос мой сорвался на крик. — Что я снова сделала не так? Сижу тихо, молчу, чай пью! Чего ещё от меня нужно?!

— Ты понимаешь, что из-за твоих выходок получаем мы! — его голос прозвучал резко, в нём впервые зазвучало отчаяние. — А не ты! Он вчера, после того как ушёл от тебя, избил одного из своих ребят до полусмерти. Чисто чтобы выпустить пар. Парня в больницу увезли. А ты сидишь тут и ноешь!

Я застыла, слова Ренато повисли в воздухе, густые и ужасающие. Он подошёл ближе, его глаза горели.

— Он бы тебя пальцем, сука, не тронул вчера! — прошипел он. — Чисто припугнул! А теперь этот пацан вместо тебя кости ломает!

— А то есть я ещё и виновата?! — в моём голосе смешались ярость и неверие. — Я тоже получаю! Он меня чуть не изувечил! Да у него не все дома! — выкрикнула я, отступая назад. — Ему плевать! Он тронет меня и не только один раз, ты это прекрасно знаешь! Он псих! Посмотри на него! Ему лечиться надо, а не мне молчать!

Ренато резко выдохнул, его плечи опустились. Он смотрел на меня с странной смесью злости и чего-то похожего на жалость.

— Лечиться? — он горько усмехнулся. — Здесь, в этом мире, Анна, нет докторов для таких, как он. Здесь есть только два правила: выживает сильнейший и не попадайся под горячую руку. А ты, кажется, решила проверить обе на прочность. И расплачиваемся за это все мы.

Он развернулся и вышел с кухни, оставив меня одну с гнетущим осознанием. Моё молчание, мой бунт, моё существование — всё это имело цену. И платили за эту цену другие.

Я выбежала следом и перегнала Ренато, направляясь к кабинету Валерио.

— Анна, нет! — прорычал Ренато и бросился за мной.

— Анна, да! — крикнула я через плечо, уже подбегая к тяжелой двери кабинета.

Я ворвалась внутрь и замерла на пороге. Картина, открывшаяся мне, на секунду выбила из головы все слова.

Валерио сидел в своем кресле, откинувшись назад. Между его ног, на коленях, находилась незнакомая мне девушка с каштановыми волосами, занятая тем, что делала ему минет.

Ренато появился за моей спиной и попытался схватить меня за плечо, чтобы увести, но я вцепилась в косяк двери.

Валерио поднял взгляд. Он сделал медленную затяжку от сигареты, что была у него в руке, и посмотрел на меня с той самой, хищной и самодовольной ухмылкой. Он не выглядел ни смущенным, ни злым. Скорее развлеченным.

— Зачем ты вымещаешь злость на своих ребят, — выдохнула я, пытаясь игнорировать происходящее и глядя прямо ему в глаза, — Если, так сказать, этот «пар» делаю я?! Они невиноваты! Зачем ты их калечишь?

Девушка между его ног, казалось, полностью игнорировала наше присутствие, продолжая свое дело.

Валерио стряхнул пепел с сигареты в пепельницу на столе и продолжил смотреть на меня, одной рукой небрежно направляя голову девушки. Его молчание и этот спокойный, изучающий взгляд были невыносимы.

Ренато, наконец, схватил меня за руки и с силой попытался оттащить от двери.

— Да отвали ты! — прорычала я, отчаянно упираясь.

Ему хватило сил оторвать меня от косяка, вытащить в коридор и захлопнуть дверь кабинета перед моим носом.

Затем он резко развернул меня и оттолкнул от двери, вставая между мной и ею, как живой щит.

Он провел двумя руками по лицу, сметая маску бесстрастия, и посмотрел на меня с таким нескрываемым раздражением и усталостью, каких я у него еще не видела.

— Este ruso no es más que un dolor de cabeza, — с горечью проворчал он себе под нос, глядя куда-то в пространство над моим плечом. (Одна головная боль от этой русской).

— Английский! — резко сказала я, всё еще дрожа от адреналина и унижения. — Разговаривай на английском, Ренато! Я хочу понимать каждое слово, которым ты меня сейчас назовешь!

Он медленно перевел на меня взгляд. Глаза его были усталыми.

— Хорошо, — произнес он на чистом английском, и его голос был низким и плоским. — Ты — ходячая катастрофа. И сейчас ты, возможно, только что подписала тому парню из вчерашнего вечера смертный приговор. Поздравляю.

Он не стал ничего добавлять. Он просто развернулся и ушел, оставив меня одну в пустом коридоре перед закрытой дверью, за которой продолжалась та мерзкая сцена.

Я распахнула дверь и, не глядя внутрь, крикнула:

— Если ты тронешь своего охранника, я прямо сейчас сброшусь!

Не дожидаясь ответа, я рванула прочь. За спиной послышался грохот и приглушенное ругательство.

Я мчалась по коридору, сердце колотилось где-то в горле. Взлетев по лестнице на второй этаж, я ворвалась в первую попавшуюся комнату с балконом.

Выскочив на балкон, я перелезла через перила. Камень был мокрым от росы, нога подкосилась, и я полетела вниз головой в пустоту. В ушах зазвенело, мир перевернулся.

Но резкая боль в голени вырвала меня из падения. Железная хватка сдавила ногу так, что кости затрещали.

Я завизжала — коротко и пронзительно. Теперь я болталась вниз головой, как марионетка, держась только за его руку на своей ноге.

Кровь прилила к голове, застучав в висках.

— Анна, блять! — прорычал сверху Валерио. — Что ты творишь!

Я изо всех сил вцепилась руками в резные каменные колонны балкона.

— Я не отцеплюсь! Поклянись, что ничего не сделаешь тому охраннику! Поклянись, Валерио! И я клянусь — если тронешь его, сразу спрыгну!

Я висела, чувствуя, как немеют пальцы, а мир качался вверх ногами.

— Клянись! — закричала я снова, отчаянно.

В ответ он резко качнулся вперед, позволив моему телу уйти еще ниже в пустоту. От ужаса у меня перехватило дыхание.

Затем он начал поднимать меня. Медленно, с нечеловеческой силой, втягивая обратно на балкон. Когда я оказалась на безопасной стороне, я рухнула на мокрый камень, дрожа всем телом.

Он стоял надо мной, дыхание сбитое, волосы в беспорядке.

— Ты с дубу рухнула?! — прорычал он, хватая меня за плечи.

— Я сказала, клянись! — я отчаянно шлепнула его по груди. — Либо я сейчас же спрыгну! Поклянись, что больше никто не пострадает из-за меня! Я не хочу, чтобы из-за меня кого-то убили!

Я снова рванулась к перилам, но он поймал и прижал к себе, обхватив так сильно, что дышать стало трудно.

— Хорошо, — прошипел он у самого уха. — Клянусь. Никто не пострадает. Пока ты жива. Но запомни... — Он развернул меня к себе, глаза пустые и холодные. — Если еще раз попробуешь такое, привяжу к кровати и буду лично кормить с ложки, пока не сдохнешь от старости. Твоя жизнь принадлежит мне. Только я решаю, когда она закончится. Поняла?

Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел, оставив меня стоять на коленях на холодном камне.

Я только что обменяла одну форму рабства на другую — возможно, еще более страшную.

Я встала, всё ещё дрожа, и поплелась за ним по коридору. Его спина, прямая и неумолимая, удалялась от меня. В горле подкатил ком ярости и унижения.

— И куда это ты, пошёл дальше за минетом!? — крикнула я ему в спину, и слова прозвучали громко и резко в пустом коридоре.

Он остановился так резко, что я по инерции врезалась в его спину. Он развернулся молниеносно, его лицо исказила гримаса чистой, неподделенной ярости.

Железные пальцы впились мне в плечи, встряхнули так, что зубы затрещали.

— Ты невыносимая просто... — его голос был низким, свистящим шепотом, полным такой ненависти, что по коже побежали мурашки. — Закрой, блять, рот свой уже! Лучше бы ты просто сдохла в том месте на аукционе! Или бы тебя кто-то забрал, сука, другой!

Боль от его слов была острее, чем от его хватки. Они вонзились глубже любого ножа.

— Так отпусти меня! — выдохнула я, и в голосе моём слышались слёзы, которые я отчаянно пыталась сдержать.

Он фыркнул, и его губы растянулись в безрадостной ухмылке.

— Мне деньги жалко, что я потратил! Потому и не могу отпустить.

Это было последней каплей. Последним оскорблением, которое перевесило весь страх.

Рука сама взметнулась и со всей силы шлёпнула его по щеке.

Звук удара был громким и сочным, оглушительно прозвучав в тишине.

— Ах ты ж... — он прошипел, медленно поворачивая голову обратно.

На его скуле заалел красный отпечаток моей ладони. В его глазах не было ни удивления, ни даже злости в привычном понимании. В них вспыхнуло нечто первобытное, дикое, лишённое всяких следов человечности.

Он не сказал больше ни слова. Просто схватил меня за шею и потащил за собой, как мешок с тряпьем.

— Валерио! — крикнула я, но мой голос был уже не протестом, а стоном ужаса.

Он, не обращая внимания, спустился по лестнице, волоча меня за собой, и втолкнул в свой кабинет. Девушка всё ещё была там, теперь испуганно прижавшись в углу.

Он с силой усадил меня в кресло, снял с себя ремень и с жестокой эффективностью обмотал его вокруг моей шеи, пристегнув к спинке.

Затем он достал из ящика стола верёвку и начал привязывать меня к креслу — руки к подлокотникам, ноги к ножкам.

Я пыталась вырваться, но верёвки впивались в кожу.

— Всё, блять, ты наказана, — прошипел он мне в лицо, его дыхание было горячим и гневным. В его глазах не было ничего человеческого — лишь холодная, расчётливая жестокость.

Затем он повернулся к девушке. Он схватил её за волосы, с грохотом сбросил со стола все бумаги и предметы и швырнул её на полированную поверхность.

Она вскрикнула, но он заглушил её звук, стаскивая с неё одежду. Расстегнув свои брюки, он вошёл в неё грубо, без прелюдий, начав трахать её прямо на столе передо мной.

Я зажмурилась, пытаясь отвернуть голову, но ремень на шее туго впивался в кожу, не давая мне укрыться от этого зрелища.

Я могла только сидеть и смотреть, как его тело двигается, слышать её подавленные стоны и его тяжёлое дыхание.

И он смотрел на меня. Прямо в глаза. Пока его тело совершало свои движения, его взгляд был прикован ко мне, полный ненависти, торжества и какого-то извращённого урока.

Он делал это не для удовольствия. Он делал это, чтобы сломать меня. Чтобы показать мне моё место — место бесправной вещи, которая должна молча наблюдать за любым его действием, каким бы унизительным оно ни было.

Это была не просто месть за пощёчину. Это была демонстрация абсолютной власти, попытка уничтожить последние остатки моего достоинства.

Я нахмурилась, сжимая зубы.

Нет.

Ничего во мне не умирает. Мне на него абсолютно насрать.

Он долбанный псих, и всё. Его жалкие попытки унизить меня теперь вызывали только омерзение и ледяное презрение.

Я смотрела на него, не отводя глаз, и в моём взгляде не было ни страха, ни стыда — лишь пустота и отстранённость, которые, казалось, злили его больше, чем любое сопротивление.

Он, словно почувствовав это, резко остановился. Даже не закончив, он вышел из девушки и убрал свой член обратно в штаны, с отвращением застёгивая их.

Затем он грубо схватил испуганную девушку за руку, стащил её со стола и вытолкал её голую в коридор, швырнув ей вслед её же одежду.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Он повернулся ко мне, его грудь вздымалась, но теперь не от страсти, а от ярости.

Его спектакль не сработал.

Он видел это по моему лицу.

— Ты будешь сидеть так, блять, до ночи, — прошипел он, подходя вплотную. Его глаза бешено сверкали, пытаясь найти в моём взгляде хоть трещину. — А может, и всю ночь. Посмотрим, как долго продержится твоё равнодушие.

С этими словами он развернулся и вышел из кабинета, оставив меня одну в тишине, привязанную к креслу.

Щёлкнул замок.

Но в этот раз его угроза не вызвала во мне ничего, кроме усталой насмешки.

Он думал, что лишение свободы и комфорта сломит меня? После всего, что он уже сделал?

Я осталась сидеть в полумраке кабинета, чувствуя, как верёвки впиваются в запястья, и понимая одну простую вещь: он исчерпал свой арсенал.

Физическая боль, унижение, угрозы — ничто не могло достичь того, что он хотел сломать.

Потому что это «что-то» внутри меня уже не принадлежало ему. Оно принадлежало только мне.

Я пыталась подвигаться, ища слабину в верёвках, но узлы были затянуты намертво.

Отчаяние и злость придали мне сил, и я начала раскачивать тяжёлое кресло из стороны в сторону.

Сначала медленно, потом всё сильнее, пока оно не закачалось на ножках. Один последний, отчаянный рывок — и равновесие было нарушено.

С грохотом я полетела вперёд, и всё завертелось. Удар пришёлся на лицо. Острая, оглушающая боль пронзила губу и нос.

Я застонала, и в ту же секунду почувствовала тёплую, солёную влагу, хлынувшую из носа и наполнившую рот.

Знакомый металлический привкус крови разлился по языку.

Я лежала на боку, пристёгнутая к опрокинутому креслу, не в силах пошевелиться.

Кровь стекала из носа по щеке и капала на дорогой персидский ковёр, образуя тёмное, растущее пятно. Каждая пульсация в разбитом лице отзывалась эхом во всём теле.

Я зажмурилась, пытаясь справиться с болью и с новым приступом унижения.

Даже мой бунт обернулся против меня, оставив меня беспомощной и истекающей кровью на полу его кабинета, как поверженное животное.

Я пыталась вырвать руки, дёргая запястья до боли, до крови, но верёвки лишь глубже впивались в кожу. Безуспешно. Всё было безуспешно.

Силы оставили меня.

Я перестала бороться. Просто лежала на боку, прикованная к опрокинутому креслу, и слушала.

Тиканье массивных напольных часов в углу кабинета было единственным звуком, нарушающим гробовую тишину.

Тик-так. Тик-так.

Каждый щелчок отсчитывал секунды моего унижения, секунды, проведённые в этой абсурдной, болезненной позе.

Я смотрела в одну точку на тёмной древесине пола, и мои мысли замедлились, превратившись в пустое, усталое гуло. Не было ни ярости, ни страха. Лишь полное, всепоглощающее истощение и отстранённость.

Дверь открылась, и кто-то вошёл. Я не видела, кто это, уткнувшись лицом в ковёр.

Руки принялись развязывать узлы на моих запястьях, затем на ногах. Верёвки ослабли, и кто-то сильными руками поднял меня, усадив на пол.

Я посмотрела вверх, ожидая увидеть Валерио, но это был Ренато.

И мы были похожи. У него была разбита губа, распухшая и покрытая запёкшейся кровью.

Его обычно бесстрастное лицо искажала тень боли и усталости.

— Это он сделал? — хрипло спросила я, кивая на его лицо.

— Да, — коротко ответил он, его голос был глухим.

— Я же говорила, чтобы он не трогал, а то я сброшусь. Он поклялся, — в моём голосе прозвучала горькая обида.

Ренато покачал головой, вытирая тыльной стороной ладони кровь с собственного подбородка.

— Ты попросила только о том парне. И чтобы он никого не убивал. Он не убил. А просто избил. Технически, он свою клятву сдержал.

Я медленно подняла руку, вытерла кровь с своих губ и носа, затем осторожно потрогала переносицу. Там уже намечалась болезненная шишка.

«Хорошо, — промелькнула странная, отстранённая мысль, — я её не сломала. Это хоть что-то».

— Это из-за меня? — прошептала я, глядя на его разбитое лицо.

Ренато тяжело вздохнул, его плечи опустились.

— В какой-то части да, — ответил он без упрёка. Он взял меня под локоть. — Пойдём.

Он вывел меня из кабинета и провёл на кухню, усадив за стол. Затем достал из шкафа аптечку.

Он молча смочил ватный диск антисептиком и начал аккуратно вытирать мне губы и нос.

Я вздрагивала от жжения.

— Просто, Анна, — его голос прозвучал тихо, устало, почти умоляюще. — Я тебя прошу. Уже не знаю, как просить. Не доводи его.

В его словах не было злобы. Была лишь тяжелая, беспомощная правда человека, который оказался между молотом и наковальней, вынужденный разгребать последствия чужих войн.

Моё сопротивление, моё право на гнев и достоинство, имело цену, которую платили не только я.

— Давай я тоже тебе обработаю, — сказала я, глядя на его разбитую губу.

— Я могу и сам, — отозвался он, пытаясь отстраниться.

— Я настаиваю.

Он тяжело вздохнул, но всё же опустился на стул рядом. Я взяла чистый ватный диск, смочила его антисептиком и осторожно прикоснулась к его ране.

Он даже не дрогнул, не отшатнулся от жжения. Его глаза были пустыми, будто он смотрел сквозь меня.

«Что с этим человеком было вообще? — пронеслось у меня в голове. Что они с ним сделали, что он даже боли не показывает?»

— А я вам не мешаю? — раздался ледяной голос из дверного проёма. — Может, мне освободить статус босса и отдать его Ренато, чтобы ты, Анна, свою задницу на него уже член садила?

Мы замерли и повернули головы к входу. Валерио стоял там, прислонившись к косяку.

Его лицо было бледным от сдержанной ярости, а в глазах плясали знакомые зелёные огоньки ревности.

Да, именно ревности — дикой, иррациональной, но оттого не менее опасной.

— Что тут такого? — нахмурилась я, всё ещё держа в руке окровавленный ватный диск. — Он помог мне, я помогаю ему.

Ренато мгновенно отодвинулся от меня, как от раскалённого железа, встал и принял бесстрастную, почтительную позу. Но было поздно.

Валерио кажется был готов крушить всё вокруг.

Я резко встала и шагнула вперёд, встав между ним и Ренато, заслоняя последнего собой.

— Если ты тронешь хоть раз кого-то из своих людей чисто из-за меня, — проговорила я чётко, глядя ему прямо в глаза, — Я сброшусь. Я клянусь тебе. Ты увидишь мой труп. И сделаю я это ночью, когда ты спишь. Ты не успеешь меня даже спасти.

Он не двинулся с места, но я видела, как сжались его челюсти. Он смотрел на меня, и в его взгляде бушевала буря — ярость и то самое животное нежелание терять свою собственность, которое было в нём сильнее всего.

— Ты думаешь, твои угрозы меня остановят? — прошипел он.

— Нет, — ответила я с ледяным спокойствием. — Но они станут последним, что ты услышишь от меня Ты получишь не просто мёртвое тело. Ты получишь осознание, что это ты своими руками довёл его до этого края.

Мы стояли друг напротив друга. Ренато за моей спиной не дышал.

Валерио медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, его взгляд скользнул с моего лица на Ренато и обратно.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и это слово прозвучало как приговор. — Но запомни, Анна. Если он, — он кивнул в сторону Ренато, — Или кто-либо другой, коснётся тебя без моего приказа, их смерть будет долгой. И ты будешь присутствовать.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и ушёл, оставив нас стоять в гробовой тишине, разбитыми, окровавленными и связанными ещё более страшными, невидимыми узами, чем те верёвки, что впивались в мою кожу час назад.

— Ренато, не слушай его, — тихо сказала я, всё ещё глядя в пустой дверной проём.

— Он босс, — голос Ренато прозвучал за моей спиной ровно и бесстрастно, как будто он декларировал закон природы. — Мой босс.

Я обернулась к нему. На его лице не было ни страха, ни злости — лишь привычная, вымотанная покорность.

— И что? — моё собственное отчаяние прорвалось наружу, голос дрогнул. — Какая разница? Он придурок. Он ненормальный. И то, что он твой босс, не отменяет этого.

Я провела руками по лицу, чувствуя, как последние остатки сил покидают меня.

Шишка на носу пульсировала, губы распухли.

Всё тело ныло от перенапряжения и упавшего на него кресла.

— Я... я опускаю руки, — прошептала я, и в этих словах не было облегчения, лишь горький осадок полного поражения. — Я больше ничего не буду делать. Ни бунтовать, ни пытаться спорить.

Я посмотрела на Ренато, ища в его глазах понимания, но увидела лишь ту же усталую ясность.

— Это, наверное, к лучшему, — тихо произнёс он. — Для всех.

Он повернулся, чтобы убрать аптечку, его движения были медленными и точными.

Я осталась глядя на свои руки.

Капитуляция не принесла мира. Она принесла лишь ледяную пустоту и понимание, что отныне я буду просто существовать.

Дышать, есть, спать.

И наблюдать, как этот безумец рушит всё вокруг, не в силах ничего изменить.

Возможно, это и было самой страшной карой из всех.