Его тень. Мятежная.

С того момента, как я согласилась быть полностью его, прошло три месяца.

Октябрь спустился на Барселону, накрыв город прохладным, влажным воздухом и затянув небо низкими свинцовыми тучами.

Я не почувствовала изменения в климате — стены особняка были надежным буфером, а вот для Валерио изменилось всё.

Смешно за ним наблюдать.

Он всегда был существом солнца и жары, его энергия, его ярость, его сарказм цвели пышным цветом под палящим испанским солнцем.

С приходом осени в него словно вселился какой-то раздражительный медведь, которого внезапно разбудили посредственной зимой.

Он стал больше кутаться в дорогие кашемировые пальто, ворчал на промозглый ветер с моря.

Видеть его, этого хищника, сжимающего в длинных пальцах чашку с горячим кофе и с немым укором взирающего на запотевшие окна, было зрелищем, которое за три месяца ни разу не наскучило.

За эти три месяца я созванивалась с родителями. Короткие, вымученные разговоры, в которых я лгала о своей «стажировке», о «работе в модельном бизнесе», о «заботе» моего босса, Валерио.

Слышать их спокойные, доверчивые голоса было и пыткой, и бальзамом одновременно. Они были живы. Они не мучились.

А ещё, как ни чудовищно это звучало, я вроде бы привыкла. Не смирилась, нет. Смирение подразумевает принятие, некое душевное согласие. У меня его не было. Это было скорее онемение, глубокое, проникающее в кости.

Я просто привыкла.

Правда, произошла одна ситуация, которая всколыхнула это болото, напомнив, что привычка — это не жизнь, а существование в полуобморочном состоянии.

София умерла.

Она покончила с собой, и всё. Просто взяла и выбросилась с балкона в особняке Мартина. Новость пришла холодным утром, и Валерио, выслушав сообщение по телефону, лишь флегматично хмыкнул:

— Ну, наконец-то у неё хватило смелости на один по-настоящему самостоятельный поступок.

Похороны были вот недавно. Небольшие, закрытые, на частном кладбище для «своих». Всё было тихо и бездушно. Мартин, стоя у свежевырытой могилы, выглядел так, будто присутствовал на скучном деловом совещании. Он не был привязан к ней, потому ему было вроде как насрать. Он купил её, она ему наскучила, и теперь он избавился от вещи, которая больше не приносила удовольствия. Логика этого мира, холодная и безжалостная.

Но Валерио шутил на похоронах.

Он стоял рядом со мной, закутанный в черное пальто, от которого его смуглая кожа казалась бледнее, и тихим, насмешливым голосом комментировал происходящее.

— Смотри, какое лицо у пастора, — прошептал он, наклонившись ко мне. — Будто он хоронит свою последнюю надежду на приличный гонорар. Думаю, Мартин сэкономил на отпевании.

Я застыла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я пыталась отстраниться, но его рука, лежавшая на моей талии, мягко, но неумолимо притянула меня обратно.

— Валерио, пожалуйста, — выдохнула я, уставившись на гроб, опускаемый в землю. — Это неподобающе.

— Что неподобающе? — он поднял бровь, его губы тронула безжизненная улыбка. — Правда? Она была несчастна. Она выбрала выход. Это эффективно. Гораздо эффективнее, чем тлеть в четырех стенах, ожидая, когда хозяин соизволит обратить на тебя внимание. Она совершила акт воли. Почему мы должны это оплакивать? Мы должны это уважать.

Его слова, произнесенные с ледяной логикой, повисли в сыром осеннем воздухе.

Он шутил снова, что-то говорил о том, что она, наконец, «сделала каминг-аут в качестве летающего объекта», и я была готова сквозь землю провалиться.

Не только от стыда за него, но и от осознания, что в его извращенной системе координат это действительно выглядело как акт уважения. Он презирал слабость, пассивное страдание.

Активный уход из жизни он считал проявлением силы.

В тот момент, когда первая горсть земли с глухим стуком упала на крышку гроба, я посмотрела на него. Он встретил мой взгляд, и в его темных глазах не было ни капли веселья. Была лишь знакомая хищная ясность. Он проверял меня. Смотрел, выдержу ли я это. Приму ли я его мир не только с его насилием, но и с его циничным, бесчеловечным юмором, стирающим грань между жизнью и смертью.

Я не провалилась сквозь землю. Я просто стояла, чувствуя, как онемение, ставшее моим спасением, сковывает меня еще сильнее.

Я привыкла ко многому.

Но в тот день, на похоронах несчастной Софии, я поняла, что привыкнуть к нему — к самой сути Валерио Варгаса — значит перестать быть человеком.

Дверь лимузина закрылась с глухим, герметичным стуком, отсекая сырую прохладу кладбища и оставляя снаружи тот притворный траур, в котором мы только что участвовали. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом Валерио и едва уловимым металлическим духом оружия. Я откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как дрожь, которую я сдерживала все это время, наконец дает о себе знать.

Он сидел напротив, все еще закутанный в свое абсурдное черное пальто, и смотрел на меня тем изучающим, гипнотизирующим взглядом.

Я собралась с духом и посмотрела на него прямо.

— Во-первых, тебе нежарко? На улице двадцать градусов, Валерио, а не арктическая зима. Снимай, — вздохнула я, и в моем голосе прозвучало раздражение, которое я уже не могла скрывать. — Ты выглядишь так, будто собрался на похороны своего архиврага, а не на окраине Барселоны.

Его губы дрогнули в почти незаметной улыбке. Не спеша, с театральной медлительностью, он расстегнул пуговицы, снял пальто и отложил его на соседнее сиденье. Под ним был его привычный безупречный костюм.

— А во-вторых, — продолжила я, чувствуя, как в груди закипает давно знакомая ярость, смешанная с отчаянием. — Если я тоже решусь на такой «акт воли» и сброшусь с балкона, ты тоже будешь меня «уважать»? Как Софию?

Он не ответил сразу. Машина плавно тронулась, увозя нас от этого места. Он наклонился вперед, его локти уперлись в колени, а пальцы сложились в замок.

— Нет, — произнес он тихо, и его голос прозвучал как обух, холодный и тяжелый. — Я тебя просто прибью. Прежде чем ты успеешь долететь до земли. А потом оживлю — исключительно для того, чтобы убить снова.

Я выгнула бровь, стараясь, чтобы мое сердце не выпрыгнуло из груди.

— В чем логика? Ты же только что воспевал гимн эффективности и силы воли.

— В том, что мне было плевать на Софию, — отрезал он. — Ее жизнь, ее смерть — это был просто фон. Белый шум. Ее выбор не лишил меня ничего ценного.

— А на меня нет? — спросила я, и в голосе моем, к собственному ужасу, прозвучала не злость, а какая-то детская, уязвимая надежда. — Мне тоже положен твой циничный респект?

— Нет. Ты — моя вещица, мятежная принцесса. Понимаешь разницу? — Он резко, почти болезненно, ткнул меня пальцем в бок, заставляя вздрогнуть. — Я не восхищаюсь тем, что ломается. Я владею тем, что имеет ценность. И ломаю это сам, когда захочу. А твоя жизнь принадлежит мне.

— Вещица... — я покачала головой, глядя в запотевшее окно, за которым плыли серые улицы. — До сих пор не привыкну к этому слову. Оно какое-то... Бездушное.

— Я тоже до сих пор не могу привыкнуть к тому, что ты меня постоянно совращаешь, — парировал он, и в его голосе снова зазвучала знакомая дразнящая нотка. — Вот, смотри: сидишь, скучаешь по мне таким траурным взглядом, строишь из себя оскорбленную невинность. А сама только что намекала на совместный суицид. Это же чистой воды романтика. Или у тебя такие извращенные фантазии?

— Просто помолчи, — вздохнула я с безнадежностью, закрывая глаза. — И вообще, так нельзя говорить на похоронах. То, что ты говорил до этого... Это кощунство.

— Да там все, кто собрался на эти похороны, плевали на эту формальность, Анна, — он фыркнул, разваливаясь на сиденье. — Ты думаешь, Мартин проронил хоть слезинку? Или Фабио? Это был ритуал для галочки. Чтобы показать, что мы «цивилизованные» люди, а не дикари. Хотя все мы знаем правду.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Почему ты называешь меня Анной? Всегда — Анна. Почему не Аня? Не Анюта? Так было бы проще.

— Потому что «Анна» — это величественно. Царственно. Это имя для женщины с характером, с огнем. А «Аня», «Анюта»... — он поморщился, словно почувствовал неприятный вкус. — Это для девочки. Для ребенка. Мне не очень комфортно от мысли, что я буду называть тебя «Анютей» и при этом трахать. Я, знаешь ли, не педофил. У меня есть свои, весьма специфические, принципы.

Я снова покачала головой, снова прикрыв глаза, пытаясь отгородиться от его логики, которая всегда была похожа на лабиринт с острыми как бритва стенами.

Тишина в салоне длилась недолго. Я почувствовала, как его вес смещается, как он приближается, и его губы почти коснулись моего уха. Его дыхание, горячее и влажное, обожгло кожу, а шепот, низкий и бархатный, проник прямо в мозг, вытесняя все остальные мысли.

— Что насчет трахнуться... Прям тут, — прошептал он, и его язык слегка коснулся мочки моего уха, отчего все мое тело пронзила электрическая судорога.

Я замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как жар разливается по щекам, предательски выдавая меня. Я сделала глубокий вдох, пытаясь совладать с дрожью в голосе, и открыла глаза, встречая его темный, полный торжествующего ожидания взгляд.

— Как ты там говорил? — выдохнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал сухо и саркастично, а не срывался на предательский шепот. — Твои охранники не евнухи. И стекла, хоть и тонированные, не звуконепроницаемые. Устраивать цирк с шапито — это даже для тебя как-то пошловато, не находишь?

Его губы растянулись в медленной, широкой, абсолютно довольной улыбке. Он откинулся назад, его взгляд скользнул по мне с головы до ног, задерживаясь на дрожащих руках, сжимающих край сиденья.

— О, мятежная принцесса, — прошептал он с наслаждением. — Ты становишься настоящим экспертом по моим слабостям. Но мы еще посмотрим, кто кого переупрямит. В конце концов, у нас впереди целая вечность.

— Просто пожалуйста, помолчи. Ты меня раздражаешь сейчас. Очень сильно, Валерио Варгас.

Он усмехнулся, растягивая мое раздражение, как конфету.

— Варгас, Варгас, Варгас, — повторил он с насмешливой интонацией. — Слушай, Анна Соколова. Мне не нравится твоя фамилия. Надо тебе её поменять.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

После всего, что произошло сегодня, его мозг выхватил именно это?

— Что? — я выгнула бровь, ожидая подвоха.

— Я сказал, что мне не нравится твоя фамилия. Надо поменять. Она слишком простая. Слишком серая для тебя.

— На какую, интересно? — спросила я, уже чувствуя, как нарастает новая волна усталости.

— На мою, — ответил он так же просто, как если бы предлагал сменить марку кофе. Он провел рукой по своим идеальным волосам, откидывая непослушную прядь со лба. — Анна Варгас. Звучит солидно. Как и должно звучать.

Я закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный затылок.

— Я даже не знаю, когда у тебя день рождения, а ты уже предлагаешь мне свою фамилию. Я почти ничего о тебе не знаю. Ты — сплошное белое пятно в дорогом костюме.

— День рождения у меня уже был, — парировал он, не моргнув глазом. — В апреле. Пятнадцатого. Отмечай.

— Вау, как круто, — сказала я без единой нотки энтузиазма, снова закатывая глаза. — Теперь я чувствую, что мы действительно сблизились. Моя жизнь обрела новый смысл.

— Что тебе ещё надо? — он развел руками, изображая искреннее недоумение. — Полное досье? Отпечатки пальцев? Справку от психолога? Снова хочешь познакомиться? Можем начать с самого начала: «Привет, я Валерио. Ты будешь моей. Поехали».

— Нет, — резко оборвала я его. — Мы уже знакомы. Достаточно.

В этот момент машина плавно остановилась у подножия лестницы, ведущей к нашему — его — особняку. Дверь открылась, впуская внутрь прохладный, влажный воздух.

Я быстро вышла, стараясь вдохнуть его полной грудью, смыть с себя запах похорон и этой удушающей атмосферы в салоне.

Валерио вышел следом, и я увидела, как он снова взял в руки свое черное пальто, собираясь накинуть его на плечи.

Это была последняя капля.

— Да твою же мать, Валерио! — вырвалось у меня, и мой голос прозвучал громче, чем я планировала. Я ткнула пальцем в его грудь. — Ты горячий или нет?! Почему ты носишь эти пальто в плюсовую температуру! На улице не минус, а осень! Испанская осень!

Он замер с пальто в руках, его губы растянулись в широкой, довольной ухмылке. Он явно наслаждался моей вспышкой.

— Я горячий, да, — согласился он, медленно облизнув губы, и его взгляд скользнул по мне таким образом, что стало жарко мне, несмотря на всю мою злость. — Но если мне холодно... То мне холодно. Мои капризы — это закон. Или ты уже забыла, мятежная принцесса?

— Да на улице жара! — почти взвыла я, чувствуя, как теряю последние остатки самообладания. Это был абсурд. Совершенный, оглушительный абсурд после всего пережитого дня.

Он наконец накинул пальто на плечо, не надевая его, и сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию.

— Ладно, ладно, успокойся, — произнес он, и его голос внезапно стал низким, почти убаюкивающим. — Не заводись из-за таких мелочей. У тебя и так сегодня был тяжелый день. Пойдем внутрь и выпьешь воду.

Он положил руку мне на спину и мягко, но настойчиво направил к входной двери.

Это было типично для него — довести до белого каления, а потом внезапно проявить какую-то извращенную заботу, которая сбивала с толку и заставляла чувствовать себя еще более потерянной.

Я позволила ему вести себя, слишком уставшая, чтобы сопротивляться.

Борьба с Валерио Варгасом была похожа на попытку удержать воду в сите — бесполезная трата сил, которая лишь подчеркивала твое бессилие.

Мы зашли на кухню, и прохладная, стерильная атмосфера сменила удушливый воздух лимузина. Прежде чем я успела дотянуться до чайника, из теней в углу отделилась знакомая фигура Ренато. Его лицо, обычно бесстрастное, было напряжено.

— Босс, у меня есть информация, — сказал он тихо, почти церемонно.

Валерио, доставал два хрустальных бокала для воды, даже не повернулся.

— Говори.

Ренато бросил короткий, выразительный взгляд на меня, и его брови поползли вниз. Он явно не хотел говорить при мне.

— Ренато, — голос Валерио стал резким. Он все еще не смотрел на него. — Говори.

Ренато выпрямился, приняв бесстрастный вид солдата, докладывающего командиру.

— Энтони Скалли стал отцом. Вроде как, наследник, — он прочистил горло, словно слова были ему противны.

Стеклянный бокал в руке Валерио замер на полпути к столу. Он не дернулся, не уронил его — он просто застыл, превратившись в статую. Затем, очень медленно, он поставил бокал и поднял взгляд на Ренато.

Его брови поползли вверх с преувеличенным, почти театральным интересом.

— Интересно, — произнес он наконец, и его голос был тихим, обманчиво мягким. — Это они так хорошо всё скрыли? Девять месяцев... И ни единой утечки? — Он выгнул бровь, и в его глазах вспыхнули холодные огоньки. — Получается, я мог убить Виолетту и одновременно прихватить с собой этого... Грызуна. Эффективно. Жаль, что не сложилось.

Я уставилась на него в ужасе, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

Он назвал новорожденного ребенка грызуном?!

Господи. Даже для него это была новая глубина бесчеловечности.

— Свободен, — коротко бросил Валерио Ренато, и тот, кивнув, мгновенно растворился в коридоре, словно его и не было.

Я шагнула вперед, сердце бешено колотилось в груди. Я схватила Валерио за руку выше локтя, чувствуя под пальцами твердые мышцы.

— Валерио, — голос мой дрожал от смеси шока и ярости. — Почему ты такой противный? В смысле «грызун»? Это ребенок! Ты сейчас всерьез говорил, что до сих пор хочешь убить Виолетту? После всего этого времени? Это же абсурд! Она живет своей жизнью, у нее семья!

Он медленно повернул ко мне голову. В его глазах не было ни капли раскаяния.

— Твоя месть, твоя одержимость — они тебя до хорошего не доведут! — продолжала я, сжимая его руку. — Ты просто псих. Признай это. Пожалуйста. Лучше я прямо сейчас потребую у тебя справку от психиатра, потому что нормальные люди так о младенцах не говорят!

Он не отдернул руку. Вместо этого его свободная ладонь накрыла мою, прижимая ее к своему предплечью. Его прикосновение было теплым, почти нежными.

— Анна, Анна, — прошептал он, и его губы тронула безжизненная улыбка. — Ты все еще пытаешься измерять мой мир своими мерками. Это трогательно и глупо. «Псих»... Это такой скучный, кабинетный термин. Я не псих. Я — реалист. Скалли отнял у меня то, что я считал своим. Его жена — часть этого долга. А долги, моя мятежная принцесса, нужно возвращать. Всегда. Вне зависимости от того, появился ли у них новый фамильный приз.

Он наклонился чуть ближе, и его взгляд стал тяжелым, гипнотизирующим.

— А что до справки... Уверена, любой психиатр в моем ассортименте с радостью выдаст тебе хоть дюжину. Но зачем она тебе? Чтобы убедить себя, что ты находишься в здравом уме, добровольно живя с монстром? — Он мягко высвободил свою руку из моей хватки. — Не трать силы, Анна. Просто прими это. Как приняла все остальное.

— Валерио. — Голос мой дрожал, но не от страха, а от накипевшей ярости и отчаяния. — Виолетта не была твоей. Никогда. Ты хочешь её убить чисто из-за своего отца. Из-за призрака, который сам же тебя и сломал. Потому что она не дала тебе сделать это первым. Прекрати это! Это просто глупо!

Я видела, как его пальцы сжались в кулаки, но я уже не могла остановиться.

— Тебе двадцать три, — продолжала я, и каждое слово било точно в цель, — А ты ведешь себя как маленькая, обиженная девочка, которую лишили самой блестящей, но самой ядовитой игрушки! Это просто серьезный абсурд! Ты глуп, — выпалила я, уже не думая о последствиях, — И вообще... Упертый баран, на то ты и Овен. Придурок.

Он замер и его взгляд стал остекленевшим, пустым, как у акулы.

— Ты хочешь мстить, — прошептала я, подходя ближе и впиваясь в него взглядом, — За человека, который сам был законченным психом. Ты стремишься стать его точной копией? За человека, который убил твою мать? Сделал из нее... Парик? Который сдал тебя в приют и видел в тебе не сына, а всего лишь потенциального наследника своей уродливой «империи»?

Я видела, как под тонкой кожей на его виске забилась жилка. Он дышал медленно и глубоко, но по напряжению в его плечах было ясно — он на грани.

— Ты уверен, — заключила я, и мой голос прозвучал с ледяной, безжалостной ясностью, — Что ты хочешь мстить именно за этого человека? Тот ли это призрак, которому ты готов посвятить свою жизнь, свою душу? Или ты просто ищешь оправдание, чтобы дать волю той же самой жестокости, что сидит в тебе с детства?

Он не ответил. Секунду, другую. Тишина была оглушительной. Потом он медленно, очень медленно повернулся и взял со стола нож для фруктов. Длинное, узкое лезвие холодно блеснуло в свете люстры. Он не смотрел на меня. Он рассматривал лезвие, проводя подушечкой большого пальца по острию.

— Знаешь, Анна, — его голос был тихим, почти ласковым. — Есть такая старая истина: не ты роешь могилу своему врагу. Ты роешь её самому себе. Каждый раз, когда ты произносишь его имя. Каждый раз, когда пытаешься его понять.

Он поднял на меня глаза. В них не было ни ярости, ни обиды. Лишь бездонная, ледяная пустота.

— Ты так усердно копаешь, мятежная принцесса. Так стараешься докопаться до сути. Но ты не понимаешь одного. — Он поставил острие ножа на полированную столешницу и с легким нажимом повел им, оставляя длинную, тонкую царапину. — Мне всё равно, кем был мой отец. Святым или монстром. Он был Варгасом. А я — Варгас. И долг Варгаса — не прощать.

Он оторвал взгляд от царапины и уставился на меня.

— И если следующий вопрос, который сорвется с этих ядовитых губ, будет о моей матери, или о моём отце, или о моём детстве, — он произнес это без единой эмоции, — Я прибью твой язык этим ножом к этому столу. Поняла?

Я перешла черту, которую нельзя было переходить. Я тронула не просто его прошлое. Я тронула саму основу его идентичности, ту самую «пустоту», которую он возвел в абсолют и которая была его единственной опорой. И в ответ он показал мне не ярость, а бездну. Ту самую, из которой он пришел.

— Ты никогда не согласишься с тем, что я тебе говорю. — Мой голос прозвучал устало и безнадежно.

Я уже отворачивалась, готовая уйти с этой проклятой кухни.

— Это плохо, Валерио. Ты не умеешь слышать. Никогда не научишься. А значит, ты так и останешься глухим и хреновым.

Я сделала шаг к выходу, спиной ощущая его взгляд, который, казалось, прожигал мне кожу.

— Вернись.

Это был приказ.

Я остановилась на пороге, но не обернулась.

— Нет. — Я наконец посмотрела на него через плечо. — Можешь мне не приказывать. Я не послушаю тебя.

— Ты сама выбрала меня! — его слова прозвучали как удар, резко и громко, нарушая звенящую тишину. В них впервые зазвучала не контролируемая ярость, а другое — почти что отчаянное.

— Я выбрала, чтобы ты не убил Максима! — крикнула я в ответ, поворачиваясь к нему всем телом. — Это был не выбор в пользу тебя! Это был выбор против его смерти! Ты этого не понимаешь?

— Твоя воля — моя! — он ударил кулаком по столешнице, и тот самый нож для фруктов подпрыгнул и со звоном упал на пол. — Ты должна, блять, ползать на коленях передо мной, благодарить за каждый вздох! Но ты не делаешь этого! Потому что я не хочу! Потому что твое непослушание... Твой бунт... — он сделал резкий, прерывистый вдох, — Это единственное, что заставляет меня что-то чувствовать!

Я вздохнула, прикрыв глаза.

Он был наркоманом, а мое сопротивление — его дозой.

— Я устала, — прошептала я, открывая глаза. Взгляд мой был пустым и уставшим. — От всего. Лучше бы я жила с этим грузом — с смертью Максима на совести — чем с тобой. По крайней мере, это был бы мой выбор и моя вина. А это просто существование в твоей тени.

Я посмотрела прямо на него, и в голове промелькнул образ Софии.

— Может быть, я скоро стану Софией. Чтобы назло тебе. — Мои слова повисли в воздухе, тихие и страшные. — Только вот ты не сможешь меня воскресить. Это, видимо, единственное, что тебе не под силу. Даровать жизнь. Ты умеешь только отнимать ее или калечить.

Я видела, как мое последнее предложение достигло цели. Его лицо исказилось не гневом, а более глубоким и темным. Не болью, не раскаянием — а холодной, безжалостной яростью от осознания собственного бессилия перед единственным по-настоящему непреложным законом бытия.

Он мог купить что угодно, запугать кого угодно, но воскресить мертвого — нет.

Прежде чем он успел что-то сказать или сделать, я развернулась и вышла из кухни.

Я шла по длинному, холодному коридору, чувствуя, как его молчаливый, яростный взгляд провожает меня в спину. Я бросила ему вызов, который он не мог принять. И поставила на кон единственное, что у меня оставалось, — саму возможность конца.

Я зашла к себе в комнату и, как только дверь закрылась, она с силой распахнулась, ударившись об стену с оглушительным грохотом. Я резко повернулась.

В проеме стоял Валерио. Его грудь тяжело вздымалась, глаза горели тем самым опасным, лишенным рассудка огнем. Без единого слова он стал стягивать с себя пиджак, швырнув его в угол, и принялся расстегивать рубашку, не глядя, пуговицы отлетали и звякали об пол.

— Нет, — выдохнула я, отступая назад. — Ты нихуя не получишь. Будешь хоть слюнями давиться.

— Да закройся же ты наконец! — прорычал он, срывая с себя рубашку и бросая её под ноги. — Русская сука, какая ты невозможная!

— От невозможного слышу! — парировала я, продолжая отходить, пока спиной не уперлась в стену. — Или что, тебе надо, чтобы я стала трофейной шлюхой, как твоя мать?! Только деньги и секс?! Ну уж нет! Мне ничего от тебя не надо!

Он был передо мной в один миг, его обнаженный торс почти касался меня. Дыхание было горячим и прерывистым.

— Валерио, ты! Хватит насиловать меня уже! — крикнула я, пытаясь оттолкнуть его.

— Ой, блять, не ври! — его лицо было в сантиметрах от моего. — Я не насиловал тебя три месяца! Все это время ты сама приходила ко мне!

— Ничего не меняет! — выкрикнула я.

— Почему ты всё усложняешь!?

— Потому что я не вещь. Я не как твоя мать!

Он метнулся ко мне после этих слов, как раненый зверь. Я завизжала и попыталась увернуться, отпрыгнуть в сторону, но он был быстрее. Его рука впилась мне в волосы, резко дернув назад.

— Сука тупая, я тебе говорил, что будет, если ты скажешь что-то про неё! — его рык был прямо у моего уха, слюна брызнула на щеку. — Готовь язык, Анна. Я сделаю тебя немой, и всё!

Он повалил меня на пол. Я ударилась спиной и затылком о паркет, боль пронзила позвоночник. Он навалился на меня всем весом, придавив ноги. Я стала брыкаться, пытаясь вырваться.

— Мудак! Придурок! Отстань!

Он схватил меня за челюсть, его пальцы впились в кожу. Я изо всех сил сжала челюсти, стиснув зубы. Он стал пытаться силой разжать мне рот, упираясь большим пальцем в подбородок. Дыхание его было тяжелым и злым.

Я отчаянно мотала головой, пытаясь вырваться из его железной хватки.

В этот момент в комнату, не стучась, вошел Ренато. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнула тень тревоги.

— Босс, там Фабио и Кристиан, — доложил он ровным голосом.

— Я занят! — проскрежетал Валерио, не отрываясь от меня и не ослабляя хватки.

— Босс, там важное, — настаивал Ренато, его взгляд скользнул по мне, лежащей под Валерио.

— Я сказал, занят! — зарычал Валерио, с новой силой пытаясь разжать мои зубы.

— Босс, они уже тут, — произнес Ренато, отступая от двери.

И буквально через секунду в дверном проеме появились Фабио Викарио и Кристиан. Они замерли на пороге, оценивая картину, открывшуюся их взгляду.

Картина была более чем красноречива: я, растерянная и испуганная, на полу, сверху на мне — полуобнаженный Валерио, с диким взглядом, одной рукой впившийся мне в челюсть, а пальцами другой руки уже сунувший мне в рот, пытаясь силой его открыть. Он был без рубашки, в одних брюках, волосы растрепаны, на лице — маска чистой, неконтролируемой ярости.

Воцарилась секундная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Валерио. Фабио поднял одну бровь, его взгляд скользнул с Валерио на меня и обратно. Кристиан же смотрел с откровенным, холодным любопытством.

Валерио медленно, очень медленно повернул голову в их сторону. Его пальцы всё ещё были у меня во рту, а хватка на челюсти не ослабла.

— Что? — его голос прозвучал хрипло и опасно, будто доносился из самой глубины одержимости.

— Мы не вовремя, — констатировал Фабио, его взгляд скользнул по моему лицу без малейшего интереса, как будто наблюдал за надоевшим спектаклем.

— Да ладно, — Валерио фыркнул, и в его глазах вспыхнуло раздражение от помехи. — Мы уже почти закончили. Ренато, нож.

— Босс... — голос Ренато прозвучал тихо, в нём слышалась тень сомнения, что было для него несвойственно.

— Я сказал, блять, нож! — рявкнул Валерио, и его голос сорвался на высокой, истеричной ноте. — Она у меня сейчас замолчит навсегда.

Я завизжала, услышав это, и забилась в истерике, когда Ренато, побледнев, но не осмелившись ослушаться, молча протянул ему холодный нож.

— Совсем чуть-чуть подождите, — прошептал Валерио, обращаясь к гостям, но не сводя с меня безумного взгляда.

Он медленно, с театральной жестокостью, стал подносить лезвие к моему лицу.

— Мятежная принцесса сейчас станет молчаливой принцессой.

Я смотрела на него с ужасом, не в силах отвести взгляд от холодного металла, приближающегося к моему глазу. Пот скатился по виску и смешался с предательскими слезами.

— Валерио, оставь её, у нас поинтереснее что есть, — голос Фабио прозвучал с преувеличенной скукой, будто эта сцена ему давно наскучила.

— Бедная девушка, ох, Валерио, — покачал головой Кристиан, и его плечи слегка затряслись от беззвучного смешка.

Ему явно было смешно от этой грубой демонстрации силы.

— Что у вас? — прошипел Валерио, не отводя ножа. Лезвие теперь было в сантиметре от моего нижнего века.

— Насчёт Каспера Риццо, — вступил Кристиан, произнося имя с особым ударением. — Мы думали снова созвать совет, но потом решили, что заглянем к тебе в гости! Обсудим без лишних ушей.

Имя «Каспер Риццо» сработало как щелчок выключателя. Ярость в глазах Валерио не угасла, но её мгновенно вытеснил холодный, мгновенный расчёт. Дело. Власть. Угроза его империи.

Он замер на секунду, затем резко, почти с отвращением, отдернул руку с ножом. Он встал, отпустив меня так внезапно, что я рухнула на пол, глотая воздух и судорожно потирая онемевшую челюсть.

— Ренато, — бросил Валерио через плечо, уже направляясь к выходу, даже не потрудившись поправить одежду. — Присмотри за ней. Чтобы ничего с собой не сделала.

С этими словами он вышел, не удостоив меня ни взглядом, ни словом. Фабио и Кристиан последовали за ним. Кристиан на прощание бросил на меня насмешливый взгляд.

Дверь захлопнулась. Я осталась на полу, вся дрожа, под бесстрастным взглядом Ренато. Воздух в комнате всё ещё был заряжен адреналином и страхом, но теперь в нём витало и унизительное осознание: я была настолько незначительна, что даже моё возможное увечье стало всего лишь досадной помехой, которую можно отложить из-за более важных дел. Я была не просто пленницей. Я была фоном, шумом, который можно в любой момент выключить.

— Не доводи его, — тихо, но твердо произнес Ренато, все еще стоя у двери. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалась неподдельная тревога.

Я поднялась с пола, дрожащими руками смахивая пыль с одежды. По лицу размазались слезы и пот.

— Это ненормально, — прошептала я, и голос мой сорвался. — То, что он собирался сделать... Это ненормально.

Ренато тяжело вздохнул, скрестив руки на груди.

— Просто следи за своим языком. — Его слова прозвучали не как угроза, а как усталое предостережение. — Если бы не Фабио и Кристиан, он бы тебе его отрезал. Без колебаний.

Я посмотрела на него, пытаясь найти в его глазах хоть каплю сочувствия. Но видел я лишь суровую реальность, отраженную в его взгляде.

— И что? Я должна быть благодарна? — с горечью выдохнула я. — Благодарна за то, что меня не изувечили только потому, что появились более важные дела?

Ренато покачал головой.

— Благодарность здесь ни при чем. Речь идет о выживании. Ты наступила на больную мозоль. Ту, на которую наступать нельзя. Никому.— он сделал паузу, его взгляд стал еще серьезнее. — Он не шутил насчет твоего языка. И не шутит никогда. Запомни это. В следующий раз тебя может никто не спасти.

Его слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные, как сталь того самого ножа.

Я отвернулась, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб.

В мире Валерио Варгаса жестокость была нормой, а милосердие — досадной случайностью.