Я не обещаю, что стану идеальным.
Я сидела, сжав колени, глаза пусто смотрели в асфальт, даже не оборачиваясь, когда почувствовала, что кто-то тихо сел сбоку.
Я знала сразу — это не он. Сын Сик не сидел бы спокойно рядом, если бы увидел меня в таком виде.
— Т/и... — тихо произнёс он, и я узнала голос. Ким и Гем.
Я не двигалась. Не хотела. Не могла.
Он сел рядом, осторожно, словно боясь, что любое движение раздавит меня ещё сильнее.
Я сквозь сжатые зубы пусто выдохнула:
— Я тебя ненавижу.
— Всё из-за тебя...
Слова вырвались, будто из другого, далёкого меня.
Каждое слово тянуло за собой боль, разочарование, отчаяние.
Он промолчал. Только смотрел на меня.
И я понимала, что его взгляд не может исправить то, что произошло, но в то же время...
Он был рядом.
Я всё ещё не хотела смотреть на него.
Но ощущение, что кто-то рядом, хоть немного поддерживает, немного удерживает от полного падения, медленно, тихо, проникало внутрь.
Я медленно подняла взгляд на него.
Глаза встретились, и я спокойно сказала, с холодом в голосе:
— Ты мне противен.
Он немного сжался, будто слова задели, и тихо начал:
— Т/и... я не хотел...
Но я перебила его ровно и спокойно, не давая ему оправдаться:
— Нет. Ты хотел. И ты получил то, что хотел.
Слова вылетели легко, но в них было столько внутреннего стёкла и обиды, что казалось, они режут воздух вокруг.
Я еле поднялась на ноги, сжала кулаки, чтобы не дрожали, и пошла к школе.
Каждый шаг давался тяжело, но я шла.
Обратно на уроки.
С каждым шагом я чувствовала смесь усталости, злости и пустоты.
Но больше всего — потребность доказать себе, что я могу вернуться, что не сломалась полностью.
Ким и Гем остался сидеть на земле рядом с дверью студии.
Он не пытался остановить меня, только тихо наблюдал, пока я уходила, будто зная, что сейчас это уже не его битва.
Я тихо вошла в класс, стараясь ровно дышать и держать спину прямо.
Села за парту так, будто ничего не произошло, будто весь мир снаружи не мог тронуть меня.
Учитель резко поднял взгляд, словно не веря своим глазам:
— Т/и, что с тобой?! — его голос звучал тревожно, почти панически. — У тебя кровь по всему телу!
Я не сразу ответила. Просто опустила взгляд на парту, медленно смахивая волосы с лица.
— Всё нормально, — сказала я спокойно, ровно, почти без эмоций, как будто эти слова были заклинанием, способным вычеркнуть всё, что было снаружи.
Учитель недоверчиво фыркнул, но не стал настаивать.
Я села ровно, руки на столе, сердце всё ещё колотилось, а кровь на руках уже подсохла, оставляя тёмные разводы на парте.
Одноклассники косились, шептались, но я словно не слышала их, не видела.
Весь мир сократился до этой парты, до моего дыхания и пустоты, что всё ещё висела внутри.
Но одно я знала точно — я выдержала. И это чувство, несмотря на усталость и боль, давало слабую, но крепкую искру внутренней силы.
Когда последний звонок прозвенел, я медленно поднялась с парты, чувствуя, как усталость буквально тянет каждую мышцу.
Школьный двор был шумным, но я словно шла в тишине, мысли лишь о доме и том, чтобы упасть на кровать и никуда больше не двигаться.
Я шагала привычной дорогой, взгляд рассеянно скользил по тротуару, по соседним домам, но где‑то глубоко внутри меня сидало тревожное чувство.
— А где он...? — тихо прошептала я, словно вслух, и тут же отмахнулась от мысли.
Сын Сик. Его нигде не было. Ни в школе, ни в студии. Телефон молчал. Сообщения оставались без ответа.
Сердце сжалось, будто ледяной кулак сжал грудь.
Я шла быстрее, ноги сами несли меня домой, но пустота внутри росла с каждым шагом.
— Где ты, черт возьми... — снова выдохнула я, уже громче, почти крича себе самой.
Дома было тихо. Пусто. И мысль о том, что он мог быть где угодно, но не рядом со мной, делала всё это чувство — тревогу, злость, разочарование — ещё сильнее.
Я сняла обувь, опустилась на пол у двери, тяжело вздохнула и впервые за день позволила себе почувствовать, как сильно скучаю и боюсь за него одновременно.
И в этой пустоте, среди тишины дома, я осознала одно: он исчез не просто так, а это оставляет мне пространство для мыслей, а для меня это мучительно тяжело.
Два дня пролетели, словно я растворилась во времени.
Я лежала в постели, закутавшись в одеяло, не в силах подняться.
Не ела. Не пила. Не выходила. Телефон лежал рядом, экраны горели пропущенными звонками и сообщениями, но я не могла даже коснуться его.
Ким и Гем писал мне снова и снова, пытаясь выяснить как я.
Юн Ги звонил, оставлял сообщения, что он в порядке и хочет просто убедиться, что я жива.
Сын Джун — с его привычной торопливостью и заботой — писал, спрашивал, нужна ли мне помощь.
Но я не отвечала.
Не могла.
Не хотела.
Внутри была пустота, как если бы всё живое в мире вдруг ушло из меня.
Я слышала только гул своих собственных мыслей, сердце, что будто стучало слишком громко и слишком медленно одновременно.
Каждое имя на экране вызывало смешанное чувство: тревогу, жалость к себе, злость на мир и... тоску.
Я просто лежала, не желая ничего, кроме того, чтобы время остановилось, и чтобы никто не требовал от меня ни действий, ни слов.
Даже дыхание казалось лишним.
Даже мысли казались слишком тяжёлыми.
И всё, что оставалось — это пустота, эта болезненная пустота, которую никто не мог заполнить.
Я еле поднялась на следующий день. Каждое движение давалось с невероятным усилием: ноги будто ватные, едва держали меня, руки дрожали, спина ноет от невозможности встать нормально. Дыхание сбивалось от каждого шага, но я знала, что должна набраться сил хотя бы для одного действия — набрать его номер.
Телефон дрожал в руке, пальцы казались тяжелыми и непослушными, но я всё же набрала его. Секунды тянулись, и вдруг — он ответил сразу, его голос был громким и уверенным, будто он ждал, слышал меня где-то внутри:
— Мелкая? Нужно что-то?
Я пыталась говорить, но горло словно переклинило, слёзы сами подступили к глазам, губы дрожали. Наконец, едва слышимо, почти шепотом, я выдавила из себя слова:
— Я... я не могу без тебя...
И в тот же момент звонок сбросился. Мгновение тишины разорвалось в ушах, и я осталась одна, обессиленная, с телефоном в руках, который теперь казался тяжёлым и чужим. Я упала на пол, всё тело подкосилось, слёзы полились рекой, горячие и горькие. Я задыхалась от рыдания, руки обхватили колени, я зарылась лицом в них, дрожащая и разбитая.
Прошло несколько минут, и вдруг раздался стук в дверь. Сердце подпрыгнуло, оно колотилось так, что казалось, выскочит из груди. Я не сразу могла сдвинуться, тело отказывалось слушаться, но сила маленькой надежды, которая жила где-то глубоко, заставила меня доползти до двери.
Когда я открыла, передо мной стоял он — Сын Сик.
Его взгляд сразу поймал меня, но вместо привычной дерзкой улыбки я увидела тревогу и заботу. Он не стал ничего говорить, не пытался что-то объяснять. Медленно, почти осторожно, он опустился на корточки, чтобы быть на моем уровне, и аккуратно поднял меня на руки.
Я вцепилась в него всем телом, рыдая без остановки, дрожа так, будто каждый мускул был наполнен холодом и усталостью одновременно. Он держал меня крепко, но не сдавливая, как будто боялся причинить боль, и стал гладить меня по макушке, тихо и нежно, словно шептал не мне, а всему миру, что я теперь в безопасности:
— Тише, маленькая... тише. Я здесь.
Я прижалась к нему всем телом, зарываясь лицом в его шею, ощущая тепло, которое до этого казалось недостижимым. Внутри что-то щёлкнуло, пустота, что терзала меня два дня, словно растворилась в его руках. Я не могла дышать ровно, но мне было легче, я чувствовала, что мир снова держится на месте.
Он не отпускал меня, не делал шаг назад, позволял мне плакать, дрожать, быть слабой. И в этот момент я впервые поняла, что даже если всё вокруг рушится, пока он рядом — я могу снова дышать.
Я вцепилась в его куртку так, будто если разожму пальцы — он исчезнет. Плечи тряслись, зубы стучали, голос срывался, я сама себя почти не слышала.
— Прости меня... — слова выходили рваными, с паузами, — прости... пожалуйста...
Я подняла на него заплаканные глаза, в которых не осталось ни гордости, ни злости — только страх. Настоящий, липкий, животный страх снова остаться одной.
— Не оставляй меня больше, — прошептала я, почти умоляя. — Я прошу... я правда... я не могу без тебя...
Последние слова вышли так тихо, что я сама испугалась их. Как признание, которое невозможно забрать обратно.
Он замер. Я почувствовала это сразу — как его тело напряглось под моими руками, как дыхание стало глубже, тяжелее. Он не отстранился, не ослабил объятий — наоборот, прижал меня крепче, так, что я уткнулась лбом ему в грудь.
Несколько секунд он молчал. Я слышала, как бьётся его сердце — быстро, неровно. Он закрыл лицо ладонью, будто собираясь с мыслями, потом медленно выдохнул.
— Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь?.. — тихо сказал он, не зло, не резко. Скорее устало. — Я же... я когда трубку бросил, думал, ты просто злишься. А потом понял... и у меня внутри всё оборвалось.
Он опустил руку, осторожно взял меня за подбородок, заставляя посмотреть на него. Его взгляд был совсем другим — без привычной дерзости, без насмешки. Чистый, напряжённый, живой.
— Я не собирался уходить навсегда, — сказал он медленно. — Я просто... не умею по-другому. Когда больно — я бегу. Когда страшно — я злюсь.
Он большим пальцем вытер слезу с моей щеки, потом ещё одну.
— Но оставить тебя вот так? — он покачал головой. — Нет. Я не смог.
Я снова разрыдалась, уткнувшись ему в плечо, а он тихо выругался себе под нос и обнял меня так, будто хотел защитить от всего мира сразу.
— Слушай меня, мелкая, — прошептал он, прижавшись лбом к моему. — Я не обещаю, что стану идеальным. Я сложный. Я ревнивый. Я иногда веду себя как последний идиот.
Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза.
— Но если ты не уйдёшь... я тоже не уйду. Больше не исчезну. Я рядом. Поняла?
Я кивнула, всхлипывая, и обхватила его шею руками, будто боялась, что он передумает.
— Поняла... — прошептала я. — Только... не отпускай меня сейчас.
Он тихо усмехнулся, уже мягко, по‑настоящему.
— Даже если захочу — не смогу, — сказал он и снова прижал меня к себе.