Т/и, смотри на меня, пожалуйста.
Я вышла из школы медленно.
Не потому что некуда было спешить — потому что внутри всё тянуло назад.
Каждый шаг давался тяжело, будто ноги были не мои. Я ловила себя на том, что постоянно оборачиваюсь. Неосознанно. Глупо. Надежда, которая не имела права существовать, всё равно жила где-то под рёбрами.
Может, он передумает.
Может, догонит.
Может, просто пошутил.
Но за спиной было пусто.
Дом встретил тишиной. Слишком громкой.
Я закрыла дверь и задержала руку на ручке дольше, чем нужно. Как будто, если не отпускать — он всё ещё рядом.
Комната. Кровать.
Я легла, не раздеваясь, уткнулась лицом в подушку. И только тогда до меня дошло — он правда ушёл.
В груди защемило.
Я не хотела, чтобы он уходил.
Не хотела, чтобы выбирал себя вместо нас.
Не хотела быть сильной и «правильной».
Я хотела, чтобы он остался. Даже злой. Даже ревнивый. Даже сложный.
Телефон лежал рядом. Экран чёрный. Ни звонка. Ни сообщения.
Я смотрела на него так, будто могла силой мысли заставить его загореться.
Глаза защипало. Я резко вытерла лицо рукавом, будто это могло отменить происходящее.
Если бы он сейчас вошёл — я бы не спорила.
Если бы позвонил — я бы ответила сразу.
Если бы просто написал «я рядом» — этого было бы достаточно.
Но комната молчала.
Я свернулась на кровати, обняла подушку и уставилась в стену.
Не пустая — нет.
Переполненная тем, что некуда было деть.
И самое страшное было не то, что он ушёл.
А то, как сильно мне хотелось, чтобы он вернулся.
Я проснулась от будильника — резко, будто меня выдернули из сна.
Но внутри ничего не изменилось. Ни боли, ни злости. Та же самая пустота, ровная и холодная.
Я собралась на автомате.
Зеркало — чужое лицо. Глаза — будто потухшие.
Я даже не стала долго смотреть.
Дорога до школы прошла как в тумане.
У входа я заметила их сразу.
Ким и Гем.
И Юн Ги рядом с ними.
Я подошла, даже не глядя на И Гема. Будто его там не существовало.
Остановилась напротив Юн Ги.
— Ты в порядке? — голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Прости, что всё так вышло. Я... я правда не хотела.
Он посмотрел на меня внимательно, без упрёка. Потом мягко улыбнулся.
— Всё нормально, — сказал он. — Я тебя не осуждаю. Правда.
Я попыталась улыбнуться в ответ. Получилось слабо. Почти никак.
И в этот момент я почувствовала ладонь на своём плече.
Тёплую. Осторожную.
Я знала, чья она, даже не оборачиваясь.
Медленно, без резких движений, я сняла его руку с себя.
Ни злости. Ни истерики. Просто — нет.
Развернулась и пошла в школу, проходя мимо них.
Не обернулась. Не остановилась.
За спиной остались голоса, взгляды, недосказанные слова.
А внутри — всё та же пустота.
Только где-то глубоко, под ней, тихо и упрямо жило одно имя,
которое я старалась не произносить даже в мыслях.
Я сидела на уроках, пытаясь как-то «встроиться» в привычный шум и привычные лица.
Но всё было поверхностно — глаза скользили по тетрадям, ручка бездумно дрожала в руках.
Одноклассники снова шептались, переглядывались, оборачивались в мою сторону.
Но самое острое ощущение было, когда слышала его имя.
Каждый раз оно выбивало меня из колеи. Как будто кто-то бьёт прямо под грудь, оставляя пустоту и тяжесть одновременно.
Сначала я пыталась игнорировать, спрятать лицо в руках, перевести мысли на учебу.
Но потом это стало невозможным.
С каждым шёпотом, с каждым «он не пришёл с ней» или «а они вместе», сердце колотилось всё сильнее, а руки сжимались в кулаки.
И посреди третьего урока я просто встала.
Не обдумывая. Не спрашивая себя.
Просто поднялась со стула, забрала сумку и пошла к двери.
Учитель начал кричать, пытался остановить:
— Куда это ты?! Вернись на место!
Но я не слышала.
Слова растеклись пустотой, не задели меня.
Я вышла из класса.
Шепот и взгляды остались позади.
И внутри — та же пустота, только теперь с лёгкой тягой, будто мне нужно было куда-то бежать, даже если я сама не понимала куда.
Я зашла в туалет, дверь захлопнулась за спиной, и тишина повисла, будто давила на плечи.
Села на край раковины, глубоко вздохнула, пытаясь хоть как-то успокоить дрожащие руки и сердце, стучащее в груди.
Но эмоции были сильнее, чем я могла сдержать. Сердце колотилось, руки дрожали, глаза жгло.
Я встала перед зеркалом, смотря на своё отражение.
И вдруг, на эмоциях, кулак рванулся вперёд.
Звук удара по стеклу разорвал тишину. Треск. Мелкие трещины побежали по поверхности зеркала.
Боль мгновенно прошибла руку. Кожа содралась, с кулака потекла кровь. Красные капли падали на раковину, на пол.
Я отступила назад, дыша тяжело, взгляд упал на трещину в зеркале и на свою кровь.
И на секунду показалось, что там, за стеклом, кто-то другой — сильный, бесстрашный, злой на весь мир.
Я сжала зубы, ощущая тепло крови, и впервые за долгое время почувствовала: эта злость — моя. Настоящая. Живая.
Боль в руке резала, но трещины и капли крови на зеркале словно отражали всё то, что я не могла сказать словами.
Я едва успела поднять взгляд, как дверь резко открылась, и в туалет влетел он — тип в шапке, но уже без шапки, лицо напряжённое, глаза настороженные. Сын Джун.
Он мгновенно подошёл и схватил меня за плечи, крепко, но не причиняя боли:
— Эй, ты чего? Всё в порядке?
Я стояла, не в силах ответить, смотрела прямо в пустоту.
Слова застряли в горле.
Сердце колотилось, мысли перепутались, а руки дрожали.
Он нахмурился, сжал плечи чуть сильнее, будто пытаясь вернуть меня в реальность:
— Т/и, смотри на меня, пожалуйста.
Я медленно моргнула, но глаза всё так же блуждали, не находя ничего знакомого в отражении его лица.
Сын Джун отпустил плечи, чуть отступил, но держал взгляд, словно пытаясь проникнуть внутрь меня и вытащить отсюда ту пустоту, что сидела там.
— Слушай... скажи хоть одно слово, — тихо, но настойчиво, словно зная, что молчание опаснее любых слов.
Я всё ещё молчала, но чувствовала, как его присутствие будто удерживает меня от того, чтобы полностью раствориться в этой пустоте.
Я молча пошагала к выходу из туалета, ощущая тяжесть в груди.
По запястью капала кровь от удара по зеркалу, но я почти не обращала внимания — боль была ничтожной рядом с тем, что творилось внутри.
Все, чего я хотела, — увидеть его. Сын Сика.
Выбежав со школы, я направилась к студии. Сердце билось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди.
Но когда подошла — студия была закрыта. Тёмные окна, замок, тишина.
Я сжала кулаки, боль от старого удара ещё напоминала о себе, но злость была сильнее.
В порыве раздражения и бессилия я стала бить по железной двери кулаком, боль отдавалась эхом в пальцах и руке, кровь снова выступала на коже.
— Чёрт! — выдохнула я сквозь зубы, сердце колотилось, руки дрожали.
Каждый удар был больше не о физической боли, а о бессилии и ярости, что Сын Сик оказался недосягаем, что всё это — игра с моими чувствами, с моим терпением.
Я продолжала бить по двери, пока дыхание не стало прерывистым, а ладони не покрылись кровью.
И всё же, сквозь боль и злость, одна мысль горела внутри ярко и непреклонно:
я должна его увидеть. Прямо сейчас.
В какой‑то момент я перестала чувствовать руку.
Вообще.
Боль сначала была острой, жгучей, а потом словно выключилась — осталась только тупая пустота. Я смотрела, как кровь стекает по пальцам, капает на асфальт, как тёмные разводы остаются на железной двери. Дверь тоже была в крови. И я — вся в ней.
Я ударила ещё раз... и поняла, что больше не могу.
Ноги подкосились.
Я медленно сползла по двери вниз, оставляя за собой кровавый след, и села прямо на холодную землю, прижавшись спиной к металлу.
Руки дрожали.
Голова была пустой.
И тогда меня накрыло.
Не истерикой.
Не криком.
Я просто тихо заплакала.
Беззвучно, сдавленно, уткнувшись лбом в колени. Слёзы сами катились по щекам и падали вниз, смешиваясь с кровью. Я зажимала рот ладонью, чтобы не разрыдаться вслух, будто даже здесь боялась быть услышанной.
Мне было не больно физически.
Мне было невыносимо внутри.
— Ну почему... — сорвалось шёпотом, почти без голоса.
Почему именно так.
Почему именно он.
Почему, когда я тянусь — всё рушится.
Я сидела у закрытой студии, вся в крови, с онемевшей рукой и разбитым сердцем, и впервые за всё это время не злилась.
Только плакала.
Тихо.
Сломанно.