6.
POV: Мина
- Может ли альтруизм быть формой эгоизма?
В аудитории повисла тишина. Студенты замерли, словно застигнутые врасплох, не отводя глаз от преподавателя. Кто-то на задних рядах нервно щёлкал колпачком ручки, кто-то потянулся за бутылкой с водой, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Мерт стоял у кафедры совершенно спокойный, но его холодный, пронизывающий взгляд заставлял даже самых уверенных первокурсников мысленно сжаться.
Он не спешил нарушать молчание. В этой тишине мужчина чувствовал себя как рыба в воде. Ему нравилось выбивать у них почву из-под ног, заставлять их думать шире привычных рамок. Он задал вопрос, на который нет простого ответа, и теперь наслаждался этим моментом тишины и абсолютного контроля. Контроля, которого ему так катастрофически не хватало сегодня утром в собственной квартире.
Мина, сидевшая на третьем ряду, заставила себя сделать медленный, незаметный вдох.
«Главное - не отсвечивать, - скомандовал её внутренний голос. - Слиться с партой. Стать невидимкой. Просто переживи эту пару, а потом мы пойдём и купим самый большой, самый сладкий кофе в городе. Мы это заслужили».
Она слегка приподняла голову. На ней была свободная лимонная рубашка, наброшенная поверх простого белого топа. Никакого тонального крема - после утренней истерики с ледяной водой и мылом кожа категорически отказывалась терпеть на себе хоть каплю тяжелой косметики. Да и не хотелось. В этом отсутствии макияжа, в чистом, слегка бледном лице с едва заметными веснушками была какая-то отчаянная, подкупающая честность. Шоколадные волосы, наспех собранные заколкой пионом, выбились на висках непокорными завитками. В лучах утреннего солнца, пробивавшегося сквозь окна, она казалась теплой и невероятно живой на фоне строгих академических стен.
Мерт скользнул взглядом по рядам и замер. Это произошло помимо его воли. Рациональная часть его мозга приказывала смотреть поверх голов, но глаза уже сфокусировались на третьем ряду.
В этом душном, академическом пространстве она выглядела так, словно принесла с собой свежий ветер. Никакой искусственности. Только естественная, хрупкая грация: то, как она держала спину - неестественно прямо, выдавая внутреннее напряжение, - и то, как её пальцы с побелевшими костяшками вцепились в края открытого блокнота. Блик солнца скользнул по её шее, высветив крошечную, изящную родинку чуть левее ключицы.
Мерт запнулся. Это длилось, возможно, долю секунды - микроскопический сбой в его безупречной системе, который никто в аудитории не заметил. Никто, кроме него самого. Пальцы преподавателя сильнее сжали края деревянной кафедры. Он заставил себя отвести взгляд, мысленно отвешивая себе хлёсткую пощёчину.
- Когда вы жертвуете на благотворительность, - его баритон разрезал тишину, заставив нескольких первокурсников вздрогнуть, - вы думаете о голодных детях... или о том, как будете гордиться собой, глядя вечером в зеркало?
Мужчина неспешно вышел из-за кафедры и прошелся вдоль первых парт. Тёмно-синий пиджак сидел на нём безукоризненно, подчёркивая широкие плечи.
- Античные стоики называли добродетель «выгодной глупостью». Мы часто делаем добрые дела просто для того, чтобы нам самим спалось спокойнее. Помогая другим, мы словно покупаем себе успокоительное для совести. Так разве это не сделка? - продолжил Мерт, глядя на притихших слушателей. - Представьте, что вы спасаете тонущего. Делаете вы это из чистого сострадания... или чтобы до конца своих дней не задыхаться от чувства вины за собственное бездействие?
Мина опустила ресницы, машинально выводя в блокноте извилистые, нервные линии.
«Спасает он, как же. - подумала она, чувствуя, как внутри всё сжимается. -Сначала кидает спасательный круг, а потом объясняет, что ты просто мусор, который случайно зацепился за борт его идеальной лодки».
Утренняя обида снова подкатила к горлу, но девушка упрямо стиснула зубы. Не дождётся. Она будет сидеть здесь с идеальным, безразличным лицом.
Лекция стремительно набирала обороты. Мерт цитировал философов, безжалостно препарировал теории о механизмах выживания, доказывая, что в каждом благородном поступке прячется капля эгоизма. Аудитория слушала заворожённо.
- Так где же грань? - лёгкая, почти хищная усмешка тронула уголки губ преподавателя. - В том, что мы называем абсолютным добром, всегда есть холодный расчёт.
Пауза повисла в воздухе, давая возможность осмыслить сказанное. И именно в этот момент Эмре не выдержал. Парень вскочил с места, картинно поправив дорогие часы на запястье, чтобы их точно все заметили.
- Профессор, ну это же слишком цинично! - парень расплылся в самодовольной ухмылке. - Допустим, я просто так одолжил лучшему другу крупную сумму денег. Без процентов, без расписок. Просто потому, что я могу себе это позволить, а он оказался в беде. И вы хотите сказать, что я сделал это из эгоизма? Что я искал выгоду? Разве это не обычная человеческая щедрость?
Вопрос прозвучал самоуверенно и до боли плоско. Но хуже было другое: задавая его, юноша даже не смотрел на преподавателя. Его взгляд был намертво приклеен к затылку Мины. Он явно ждал, что девушка обернётся, впечатлится его финансовыми возможностями и широтой души.
Мерт медленно, очень медленно выпрямился. Его цепкий взгляд мгновенно вычислил траекторию, по которой смотрел студент.
«Семь, - механически зафиксировал его мозг. - За последние пятнадцать минут этот идиот посмотрел на неё ровно семь раз».
Где-то под рёбрами заворочалось глухое, тёмное раздражение. Оно было иррациональным, колючим и совершенно неуместным. Мужчина сжал челюсти так крепко, что на скулах заходили желваки. Ему захотелось подойти и физически вышвырнуть этого напыщенного павлина за дверь. Он ненавидел то, как напряглось его собственное тело в ожидании: обернётся ли она? Улыбнётся ли в ответ на эту дешёвую клоунаду?
Но Мина даже не шелохнулась. Только карандаш в её руке замер над бумагой.
- Ваша проблема в том, - голос профессора стал тише. Он впился взглядом в Эмре, пригвождая его к месту. - что вы путаете настоящую помощь с покупкой статуса.
Мерт сделал медленный шаг по направлению к ряду Эмре. Студент инстинктивно втянул голову в плечи.
- Вы помогли другу, чтобы потом при каждом удобном случае чувствовать своё превосходство. Чтобы он был вам должен. Чтобы вы могли сидеть здесь, хвастаться своей состоятельностью перед аудиторией и... - мужчина сделал выразительную паузу, его глаза сузились, - ...и пытаться произвести дешёвое впечатление на окружающих. Истинное добро не требует зрителей. А то, что описываете вы - это просто покупка внимания. Садитесь.
В аудитории стало так тихо, что было слышно гудение лампы под потолком. Эмре вспыхнул до самых корней волос и, с грохотом отодвинув стул, рухнул на место.
Мина наконец подняла глаза. Взгляд её встретился со взглядом преподавателя. Ни страха, ни осуждения - только тихое, глубокое любопытство. «А дракоша-то и правда кусается,» - пронеслось у неё в голове. И почему-то от этого стало чуточку легче дышать.
- И это касается всех нас, - Мерт отвернулся от покрасневшего студента и снова окинул взглядом притихший зал. - Вспомните, сколько раз вы видели в социальных сетях, как люди выкладывают фото из детских домов или приютов для животных. Как они записывают слезливые видео, раздавая еду на улице.
Он остановился, его голос упал почти до шёпота, но каждое слово вбивалось в сознание.
- Вы думаете, это помощь? Нет. Это просто селфи. Селфи, где чужая беда и чужое горе работают красивым фоном для вашего личного рейтинга. Мы кормим не голодных. Мы кормим собственное эго лайками и восторженными комментариями.
Мерт замолчал. Он стоял, глядя на свои руки, словно пытаясь найти в них ответы на вопросы, которые задавал не им, а самому себе. «Зачем ты оставил её у себя вчера? Чтобы помочь? Или чтобы доказать себе, что ты всё ещё на что-то способен?»
Резкий, пронзительный звонок разорвал тишину. Из коридора мгновенно донёсся гул голосов и смех студентов, вырвавшихся на свободу.
- Лекция окончена, - сухо бросил мужчина, не глядя в зал. - И если завтра вы решите сделать что-то хорошее... - он медленно поднял голову, и его взгляд снова, вопреки всякой логике, нашел Мину, - ...пусть это останется исключительно между вами и вашей совестью.
Студенты зашумели, торопливо сгребая вещи в рюкзаки. Мина медленно, словно во сне, закрыла блокнот.
Эмре, протискиваясь мимо её ряда к выходу, притормозил и бросил с наигранной небрежностью:
- Кофе?
Девушка даже не удостоила его взглядом. Она молча качнула головой, убирая вещи в сумку. Парень раздражённо фыркнул и поспешил слиться с вытекающей в коридор толпой.
Аудитория опустела.
Мерт стоял у преподавательского стола. Мина - на ступенях третьего ряда. Между ними были десять метров пустого пространства и целая пропасть несказанных слов. Шум за дверью стих, оставив их наедине с мерным тиканьем часов на его запястье.
«Просто иди, - кричал инстинкт самосохранения Мины. - Развернись и иди. Хватит с тебя профессоров на эту неделю». Но её ноги словно приросли к полу. Она подняла на него глаза, пытаясь уловить хоть каплю того утреннего высокомерия, чтобы разозлиться и уйти, но видела лишь напряжённые плечи и потемневший, тяжёлый взгляд, от которого по спине бежали мурашки.
Мерт вцепился обеими руками в край стола. Он приказывал себе отвернуться, собрать чертовы бумаги, начать проверять тесты. Сделать хоть что-то нормальное, рациональное. Но тело его не слушалось. Он смотрел на то, как она нервно поправляет ремешок сумки на плече, как упрямо вздёрнут её подбородок, и понимал с пугающей ясностью: его хваленый контроль летит в бездну.
Мина первой разорвала зрительный контакт. Коротко, почти судорожно вздохнув, она развернулась и быстро зашагала к выходу.
Когда тяжёлая дубовая дверь мягко захлопнулась за её спиной, отрезая её тонкий силуэт от аудитории, Мерт всё ещё стоял на том же месте смотря вслед студентке.
***
Мы с Эсмой медленно пробирались сквозь бурлящий поток студентов. После звенящей, почти гипнотической тишины на лекции господина Мерта этот привычный, живой гул коридоров факультета истории искусств казался мне настоящим глотком свежего воздуха. В воздухе стоял знакомый, плотный аромат: пахло крепким кофе из автоматов, свежей утренней выпечкой из буфета и терпкими, тяжелыми духами Эсмы - странным, но почему-то притягательным миксом табачного дыма и перезрелой груши.
Я шла чуть позади, инстинктивно прижимаясь плечом к прохладной стене. Моя папка с конспектами превратилась в импровизированный щит от внешнего мира, а пальцы безостановочно теребили её жесткий пластиковый край.
Эсма же, напротив, двигалась сквозь толпу как ледокол. Она шагала уверенно, расталкивая зазевавшихся локтями, а её тяжелые кеды выбивали по плитке ритмичный, наглый стук. При каждом её резком движении фиолетовые пряди, вплетенные в густые темные кудри, весело подпрыгивали на плечах. В её левом ухе угрожающе поблескивала главная гордость - массивная серебряная серьга в виде потертого черепа, купленная в подземном перехода исключительно ради того, чтобы пощекотать нервы своей матери.
- Ты сегодня ползешь, как сонная черепаха, - бросила она мне через плечо, громко щелкнув жвачкой, и притормозила, чтобы я наконец с ней поравнялась.
Повернувшись ко мне, она скрестила руки на груди и хитро прищурилась, явно предвкушая забавное зрелище.
- Итак, вернемся к нашей увлекательной утренней сводке новостей, - Эсма выразительно выгнула бровь. - Значит, наш непробиваемый профессор не только работает вышибалой для пьяных идиотов в клубах, но и подрабатывает ночным таксистом? Принц на черном «гелендвагене». Интересно, он его купил на гонорары за лекции о высокой морали?
Я судорожно перехватила ремешок сумки, чувствуя, как мои щеки предательски заливает жар.
«Господи, дай мне сил пережить эту невыносимую женщину», - мысленно взмолилась я.
Я слишком хорошо знала свою подругу: если Эсма поймала кураж, остановить её лавину было практически невозможно.
- Эсма, ради Бога, тише, - зашипела я на нее, нервно оглядываясь на стайку хихикающих первокурсниц у соседнего шкафчика. - Он просто... помог. Оказался рядом в нужный момент. Не делай из этого сценарий для дешевой драмы.
- Помог? - Эсма округлила глаза, изображая крайнюю степень недоверия. - Ага. А потом ты, видимо, очень эстетично уснула, и он, как истинный джентльмен, повез тебя не домой к мамочке, а прямиком в свою профессорскую пещеру. Очень трогательно! Скажи еще, что он заботливо накрыл тебя одеялом и читал Ницше на ночь.
- Я уснула в машине, потому что вымоталась, - упрямо ответила я, стараясь говорить как можно спокойнее. - Он просто не стал меня будить, вот и всё.
Мои слова прозвучали сухо и уверенно, но внутри всё болезненно сжалось. В памяти яркой вспышкой промелькнула темнота чужой квартиры и тот липкий, удушающий страх от кошмара, который заставил меня среди ночи резко открыть глаза. И профессор Мерт... Он оказался рядом почти мгновенно - растрепанный, сонный, совершенно не похожий на того идеального, застегнутого на все пуговицы человека, к которому мы привыкли на лекциях.
«Всё в порядке. Вы в безопасности», - его голос тогда звучал хрипло, низко, но так невероятно успокаивающе, пока он стоял около дивана и пытался привести меня в чувства.
В этом мимолетном, полусонном эпизоде было столько болезненно-острого, чисто человеческого тепла. Но сейчас это воспоминание разбивалось вдребезги, сталкиваясь с утренней реальностью. Стоило взойти солнцу, как господин Языджыоглу снова надел свою непробиваемую броню.
Я мысленно закатила глаза. Обижаться на это всерьез не стоило - в конце концов, это же профессор Мерт. Его перепады настроения поражали воображение.
Эсма тем временем прищурилась. Её глаза-рентгены безошибочно сканировали моё лицо, считывая малейшие изменения мимики.
- Ну да, охотно верю, - она язвительно цокнула языком. - Ох, не договариваешь ты что-то, подруга. Спорим, он стоял над тобой с секундомером и высчитывал идеальную фазу сна для пробуждения мисс Демирташ?
- Боже, Эсма! - я не выдержала и прыснула, ярко представив этого сурового мужчину с секундомером над моей подушкой. - Прекрати! Он... он вообще-то вел себя как обычно. Разве что дал мне носки, когда я собиралась встать босиком на холодный пол, вот и...
Я резко осеклась, буквально прикусив язык.
«Браво, Мина. Премия за лучший самодонос года отправляется тебе», - язвительно констатировал мой внутренний голос.
Эсма замерла посреди коридора как вкопанная. Её челюсть буквально отвисла, обнажив мятную жвачку, а в глазах вспыхнул такой бешеный восторг, будто она раскрыла преступление века.
- Носки?! - громко выдохнула она на весь пролет, и её лицо расплылось в широкой, хитрой улыбке. Она театрально схватилась за сердце, едва не выронив свой рюкзак. - Ты издеваешься? Да от такого сухаря, как Мерт, получить носки - это интимнее, чем принести завтрак в постель! Слушай, а если он...
- Не глупи! - перебила я её, пожалуй, слишком резко.
Чтобы скрыть смущение, я отвернулась к огромному окну. Яркий солнечный свет мгновенно ударил по глазам, заставив меня прищуриться. Эсма могла сколько угодно строить свои безумные теории и забавляться моей реакцией, но я-то знала правду. Реальность была куда прозаичнее: для нашего грозного профессора я оставалась всего лишь глупой студенткой, которая по чистой случайности доставила ему массу неудобств.
- Преподаватели - тоже люди, - примирительно выдохнула я, разглядывая прохожих на улице через стекло.
- Преподаватели - да. Но не он, - Эсма раздраженно поправила сползающий рюкзак, явно не желая отпускать такую сочную тему. - Он больше похож на безупречную восковую фигуру. Ты видела, как он на нас смотрит? Будто мы все - какой-то неудачный эксперимент, который портит ему настроение одним своим существованием.
Я глубоко, судорожно вздохнула. Если мы продолжим топтаться вокруг Мерта, я точно сорвусь или выболтаю что-то лишнее. Нужно было срочно перехватить инициативу и выставить надежный громоотвод.
- Кстати, об испорченном настроении, - я развернулась к подруге, изо всех сил цепляясь за спасительную мысль. Мой голос прозвучал чуть выше и торопливее обычного: - Почему ты вообще пришла только ко второй паре? Опять что-то дома стряслось?
Глаза Эсмы тут же раздраженно сверкнули. Я мысленно выдохнула: сработало. Наживка была заглочена моментально.
- О, это был не просто концерт, это была грандиозная театральная постановка в двух актах! - моя подруга презрительно скривила накрашенные темной помадой губы. - Сижу я спокойно на кухне, жую тост. Вдруг дверь распахивается и влетает маман.
Эсма картинно выпрямила спину, вздернула подбородок и тонким, визгливым голосом принялась пародировать свою мать:
- «Ты собираешься в таком виде в университет?! Ты позоришь нашу семью перед приличными людьми!»
- И что на этот раз стало главным орудием позора? - мягко спросила я, забавляясь её экспрессией.
- Классика! - Эсма демонстративно оттянула двумя пальцами огромную дыру на колене своих и без того знатно потрепанных джинсов. - Моя любимая система вентиляции. Ну я ей так прямо и сказала: «Мам, если мои джинсы - это позор для семьи, то твои розовые велюровые костюмы со стразами - это уголовное преступление против вкуса. За такое в Лувре сжигают на костре».
Я искренне, от души рассмеялась, чувствуя колоссальное облегчение от того, что фокус её внимания наконец-то сместился с моей персоны.
- И как она отреагировала? Лишила тебя наследства?
- Хуже! Вызвала демонов преисподней, судя по тому, с какой силой она хлопнула дверью, - Эсма самодовольно усмехнулась. Но в следующую секунду её пальцы вдруг цепко перехватили мой локоть, заставив меня резко остановиться. - Эй. Тормози.
Я замерла на месте, вопросительно приподняв брови и стараясь сохранить максимально невозмутимый вид.
- Я прекрасно вижу, как виртуозно ты сейчас съехала с темы, - Эсма прищурилась, глядя на меня со смесью восхищения и угрозы. - Мастер уверток! Но учти, дорогая моя, к господину Мерту и его носкам мы сегодня еще обязательно вернемся. Поняла?
- Я просто спросила, почему ты опоздала, - я попыталась состроить самое невинное и святое лицо, на какое только была способна, хотя уголки моих губ предательски дрогнули. - Пойдем уже в буфет. Умираю, как хочу есть.
- «Просто спросила она», - весело проворчала Эсма, но мой локоть всё же отпустила. - Ладно. Но учти: за чашкой кофе ты мне в деталях расскажешь всё. Какого цвета были эти носки и какой у него дома паркет!
Мы свернули к лестнице, окончательно растворяясь в шумной, пестрой студенческой толпе. Эсма продолжала без умолку тараторить, пересказывая в лицах продолжение утренней ссоры, а я лишь с улыбкой качала головой. В этот момент я чувствовала себя абсолютно комфортно, возвращаясь в привычное русло своей суматошной университетской жизни.
***
POV: Мерт
9 дней спустя.
Кабинет декана в эти полуденные часы напоминал хорошо прогретую теплицу. Жалюзи были опущены, но солнце все равно ухитрялось прорезать полумрак, укладывая на полированное дерево стола ровные, горячие полосы. Я сидел в глубоком кресле, лениво наблюдая за тем, как в воздухе кружатся пылинки. Перед глазами лежала папка из плотного картона. Название, отпечатанное крупным шрифтом, казалось мне слишком громким, даже претенциозным: «Междисциплинарный конкурс: Женщины-суфийки: мистицизм как форма свободы».
Декан расхаживал у окна, неторопливо и весомо, словно измеряя шагами собственную значимость. Его темно-серый костюм, сшитый на заказ, сидел безупречно. Седина, аккуратно зачесанные назад волосы, ухоженная бородка - он всегда придавал слишком много значения внешнему лоску. При каждом движении из-под манжеты рубашки показывались золотые часы, подаренные попечительским советом, которыми он явно гордился.
За его спиной, внизу, плавился под солнцем Босфор. По воде лениво ползли пассажирские паромы, оставляя за собой ровные белые хвосты пены. Весь этот вид из окна словно служил декорацией к его маленькой абсолютной монархии, в которой он чувствовал себя полноправным хозяином.
- Поймите меня правильно, Мерт, - декан остановился, заложив руки за спину, и посмотрел на меня сверху вниз. - Тема скользкая. Шаг влево, шаг вправо - и мы получим либо религиозные споры, либо, что еще хуже, чистой воды публицистику с феминистическим уклоном. А мне после прошлогоднего инцидента на социологии лишнее внимание министерства ни к чему. Нужен человек с холодной головой, который загонит этот юношеский энтузиазм в жесткие рамки методологии. Вы как раз подойдете.
Я молча потянулся к папке. В сущности, мне было все равно, какую работу курировать. Стандартная нагрузка, несколько часов унылых правок в неделю - обычная академическая рутина. Я уже мысленно перебирал тезисы для своей статьи по немецкой классической философии, к которой планировал вернуться сразу после этого разговора.
- Кто пишет? - спросил я, доставая из кармана пиджака простую пластиковую ручку.
- Демирташ. Мина Демирташ, второй курс, история искусств.
Стержень ручки замер в паре миллиметров от бланка согласования. Я так и не опустил его на бумагу, оставив строчку пустой. В кабинете на мгновение стало как будто слишком тихо, а в горле появилось неприятное ощущение сухости.
Да вы издеваетесь.
Внутри поднялся глухой, нервный смешок, который я с трудом удержал за зубами. Какая оглушительная, чистая ирония. Девять дней мне казалось, что границы восстановлены, лекции идут своим чередом, а та глупая ночная история благополучно стерлась из памяти. Оказалось - не стерлась. Я бегал от любых потенциальных точек соприкосновения с этой студенткой так усердно, будто от этого зависела моя академическая карьера. Но у жизни, очевидно, было весьма специфическое чувство юмора и свои, глубоко извращенные планы на этот семестр. Стоило мне на мгновение расслабиться, как декан одним коротким предложением швырнул госпожу Демирташ обратно в мою реальность. И не просто в аудиторию на сотню человек, а в формат индивидуальной работы. На ближайшие месяцы.
Я чувствовал, как внутри закипает тяжелое, глухое раздражение. Она ведь упряма до невозможности. В ней этого идеализма и юношеского максимализма столько, что можно было бы снабдить энергией целый факультет, и меня искренне утомляла необходимость возиться с её «мистическими свободами» и поэтическим хаосом. Она олицетворяла собой всё то, что я всегда старался отсекать от науки - избыточную эмоциональность.
Но одновременно с этим раздражением, где-то на на задворках сознания, шевельнулось другое, куда более опасное чувство. Чистый, ничем не оправданный интерес к её личности, который злил меня гораздо сильнее, чем её упрямство. Видит бог, меня до странного забавляла её реакция на меня. Я вспомнил, как легко она закипала, стоило мне спокойным, ленивым тоном отпустить какую-нибудь скупую, леденящую реплику в ответ на её пылкие рассуждения. Мои простые, будничные замечания действовали на неё как красная тряпка. В её глазах мгновенно вспыхивал такой праведный, яростный гнев, а переносица так забавно хмурилась, что воздух вокруг неё, казалось, начинал искрить. Этот её безмолвный протест, эта искренняя, горячая злость, которую она тщетно пыталась спрятать за рамками приличия, вызывали у меня глухое, почти запретное удовлетворение.
И теперь нам придется пересекаться регулярно. Смотреть в её черновики, слушать её путаные, но отчаянные аргументы, сидеть друг напротив друга в полупустом кабинете, когда за окном будет темнеть весенний вечер.
- Мерт? - голос декана вернул меня в душную реальность кабинета. Он слегка наклон за голову, разглядывая меня с легким любопытством. - Какие-то проблемы с этой студенткой? Она кажется исполнительной.
- Нет, никаких проблем, - я вернул лицу привычное, непроницаемое выражение и опустил ручку на бумагу.
Моя подпись легла на бланк ровно и уверенно. Внешне - абсолютный покой, внутри - глухое раздражение от осознания того, что впереди меня ждет весьма специфический семестр. Мне придется вести к конкурсу девушку, чьи философские изыскания я еще недавно мысленно классифицировал как «наивный детский бунт против здравого смысла».
- Вот и отлично, - декан улыбнулся своей фирменной, слегка механической улыбкой, которая тут же погасла, стоило ему отвернуться обратно к окну. - Сделайте так, чтобы её работа выглядела солидно. Её амбиции теперь на вашей совести.
Я закрыл папку, поднялся со своего места и, коротко кивнув на прощание, вышел в коридор. Прохладный воздух академического этажа немного привел мысли в порядок.
«На моей совести», - мысленно усмехнулся я, направляясь к лестнице. Что ж, это определенно будет непросто. Далеко не просто.
***
POV: Мина
Воздух над дорогой не просто дрожал - он плавился, превращая очертания стамбульских улиц в текучую сюрреалистичную картину. Полуденное солнце, безжалостное и ослепляющее, выжигало город, словно в гигантской духовке. Я стояла на остановке, вжавшись спиной в стеклянную стену павильона, отчаянно пытаясь поймать хотя бы иллюзию тени. Металлические поручни раскалились настолько, что прикосновение к ним грозило ожогом третьей степени.
Сорок минут. Автобуса не было сорок проклятых минут.
Капля пота издевательски медленно прочертила дорожку по виску, скользнула по шее и скрылась под воротником блузки, намертво прилипшей к спине. Я приложила ладонь козырьком к глазам, щурясь сквозь дрожащие пальцы на горизонт. Силуэты машин расплывались в горячем мареве. Архив закрывался через час, и с каждой минутой таяли мои шансы подготовиться к проекту.
«Потрясающе, Мина. Просто венец твоего планирования. - съязвил внутренний голос. - Давай, превратись в лужу прямо здесь, на радость прохожим. Зато на твоей могиле золотом выбьют: "Она пала смертью храбрых во имя истории искусств, так и не дождавшись сто двенадцатого"».
Вибрация асфальта внезапно изменилась. Вместо натужного кашля автобусного мотора я услышала низкий, хищный рык. Приоткрыв один глаз, я увидела, как прямо у бордюра, заслонив собой слепящее солнце, плавно замер тяжелый черный внедорожник.
Тонированное стекло с тихим жужжанием поползло вниз. Из полумрака салона на раскаленную улицу хлынула спасительная волна кондиционированного воздуха, пропитанного запахом дорогой кожи и терпкого парфюма. Я невольно сделала глубокий вдох, словно путник, добравшийся до оазиса. А потом замерла.
За рулем сидел профессор, мать его, Языджыоглу.
Его голова была лишь слегка повернута ко мне. Темные очки скрывали глаза, делая профиль пугающе идеальным. Спокойный, собранный, без единой капли пота на лице - абсолютный контраст со мной, буквально распадающейся на атомы от жары.
- Садитесь.
Одно слово. Ровное и не терпящее возражений.
«Ага, сейчас. Разбежалась, волосы назад. На лекциях мы делаем вид, что я пустое место, а на улице включаем режим спасателя?»
- Я... подожду автобус, спасибо, профессор, - выдавила я из себя максимально вежливую улыбку. Голос предательски дрогнул, но я упрямо отступила на полшага, всем своим видом демонстрируя, что слияние с раскаленной остановкой мне милее его общества.
Мерт едва слышно выдохнул. Это был тяжелый, обреченный вздох человека, которому приходится иметь дело с очень глупым ребенком. Отточенным движением, в котором сквозило сдерживаемое раздражение, он снял очки. Взгляд его глаз оказался холодным и пронзительным.
- Там крупная авария у моста. Всё стоит в глухой пробке, и это надолго, - его голос звучал так буднично, будто он зачитывал список литературы на семестр. - Через пятнадцать минут температура поднимется еще выше, и вы упадете в обморок от теплового удара. А я совершенно не намерен тратить остаток дня на вызов скорой помощи. Садитесь в машину, Демирташ.
Меня обожгло, и дело было вовсе не в жаре. Бесила его непробиваемая уверенность: он всегда прав, всё контролирует, и его железной логике обязаны подчиняться все. И самое ужасное - сейчас он действительно был прав. Но сдаться без боя? Ни за что.
- С каких пор вы занимаетесь благотворительностью на дорогах? - скрестив руки на груди, я почувствовала, как внутри закипает адреналин. - Решили разбавить свой академический снобизм щепоткой альтруизма?
Уголок его губ дрогнул. Всего на долю секунды, но в темных глазах мелькнуло что-то подозрительно похожее на веселье. Моя дерзость его не разозлила - она его позабавила.
- Альтруизм - это иллюзия для тех, кто до сих пор верит в сказки, - спокойно парировал мужчина, чуть наклонив голову. - Всё куда прозаичнее. Декан решил, что ваш проект о женщинах-суфийках требует... надзора. Если вы хотите и дальше ковыряться в их дневниках - вам нужна моя подпись. И мое присутствие в архиве.
Сердце рухнуло куда-то в район желудка, а затем подскочило к самому горлу. Куратор? Он?! Человек, который резал мои идеи на корню, считая их слишком эмоциональными?
- Значит, будете надзирать? - выпалила я. Злость ударила в голову, напрочь стирая все фильтры, а щеки предательски вспыхнули. - Потрясающе! Просто великолепно. Знаете, вам невероятно пойдет роль тюремного смотрителя. Выдайте мне робу, профессор, чего уж мелочиться!
- Демирташ.
Моя фамилия сорвалась с его губ низко, с такой предупреждающей сталью, что я мгновенно захлопнула рот. Мужчина смотрел на меня тяжело и прямо, без малейшего следа недавней усмешки. Граница, которую я в порыве злости пнула ногой, мгновенно выросла обратно. Он - преподаватель. Взрослый, опасный в своем спокойствии мужчина. Я - студентка.
«Господи, Мина, твой язык тебя погубит. Доиграешься...» Я прикусила щеку изнутри, чувствуя, как по спине пробежал холодок отнюдь не от кондиционера.
Проглотив гордость, я сделала неуверенный шаг к машине. Пальцы легли на горячую металлическую ручку пассажирской двери, но я замерла. Внутри всё еще бушевала буря.
«Самодовольный, невыносимый тиран. Ему же просто доставляет удовольствие загонять меня в угол. Сидит с таким видом, будто держит в руках все ниточки мира. Терпеть не могу его эту привычку всё контролировать...»
- Опять вы это делаете, - вдруг произнес Мерт, и его строгий тон неожиданно смягчился.
Я растерянно моргнула, вырванная из потока собственных мыслей, и посмотрела на него через открытое окно.
- Что «делаю»? - буркнула я, хмуря брови.
- Спорите со мной в своей голове. У вас слишком громкое лицо, Мина. Там сейчас бегущей строкой идут проклятия в мой адрес. Садитесь уже. Архив закрывается через сорок минут.
От смеси возмущения и неловкости я не нашлась что ответить. Резко дернув тяжелую дверцу внедорожника, я открыла её чуть сильнее, чем следовало. Забравшись в просторный салон, сдернула рюкзак с плеча и швырнула его назад. Он приземлился на дорогую кожу с глухим стуком, в котором отчетливо читалась вся моя невысказанная злость.
Это было по-детски. Это было импульсивно. И в ту же секунду, как рюкзак упал, я испуганно вжала голову в плечи.
«Идиотка. Ты только что швырнула сумку в его идеальную машину. Сейчас он вышвырнет тебя обратно на асфальт».
Я осторожно, из-под опущенных ресниц, покосилась на профиль Языджыоглу.
Но Мерт не злился. Он смотрел прямо перед собой на дорогу, однако челюсть была плотно сжата, а в уголках глаз залегли морщинки. Он... откровенно забавлялся. Мой резкий выпад вызвал у него не гнев, а снисходительное удовольствие. Ему определенно нравилось наблюдать, как я мечусь между своей взрывной натурой и страхом перед его авторитетом. На мгновение атмосфера в машине стала до странности интимной - словно мы были не преподавателем и студенткой, а парой, разыгрывающей привычную ссору в тысячный раз.
- Пристегнитесь, - ровно скомандовал он, переводя рычаг передач.
Я демонстративно уставилась в боковое окно, упрямо скрестив руки на груди. Хоть в чем-то за мной должно остаться право на бунт.
Машина тронулась плавно, но мощно, вливаясь в городской поток. Мерт не стал повторять приказ. И вдруг, даже не сбавляя скорости и не отрывая взгляда от дороги, он стремительно подался в мою сторону.
Пространство между нами мгновенно схлопнулось. Его широкое плечо почти мазнуло по моей руке, а лицо оказалось в непозволительной близости от моего. Меня накрыло облаком его древесного парфюма. Я перестала дышать. Сердце, секунду назад бившееся от глухого раздражения, вдруг замерло, а затем заколотилось о ребра как сумасшедшее. В прохладном салоне внезапно стало слишком жарко.
Его сильная рука с длинными, аристократичными пальцами уверенно перехватила ленту ремня над моим плечом. Одно плавное, точное движение - и металл с громким щелчком вошел в замок у моего бедра. Мерт отстранился так же быстро, возвращаясь на свое место и кладя руки на руль.
- Ремень безопасности, Демирташ, придуман не для вашего комфорта, - произнес он своим фирменным, невозмутимым тоном. - Он исключительно для моего личного спокойствия. Не хватало еще, чтобы вы вылетели в окно при торможении. Декан мне этого не простит.
Я судорожно сглотнула, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах, и сильнее вцепилась в собственные колени.
- Вы же презираете мои работы, - пробормотала я, стараясь звучать твердо, но вышло всё равно чуть обиженно. - Зачем согласились стать куратором? Могли бы отказаться.
Мужчина плавно крутанул руль, обходя на повороте медлительный седан.
- Я не переношу отсутствие логики. - спокойно ответил он. - Ваш интерес к суфийкам - это не глупость. По крайней мере, пока вы держитесь в рамках исторических фактов, а не пытаетесь написать любовный роман.
Я возмущенно повернулась к нему, забыв о недавнем испуге.
- Я не пишу романы! Я пытаюсь показать их живыми людьми. Они чувствовали, страдали, искали свободу. А не просто служили сухими датами в энциклопедии, которые вы так любите зубрить.
- Вот поэтому вам и нужен я. - парировал он. - Чтобы ваша тяга к драме не превратила научный труд в мыльную оперу. История искусств, Мина, это в первую очередь история, а потом уже ваши эмоции.
- Мои эмоции здесь ни при чем, - буркнула я, скрестив руки на груди. - Просто вы считаете, что всё в этом мире можно засунуть в табличку или график. А человеческая природа, и уж тем более мистицизм, в табличку не влезет.
Он бросил на меня короткий взгляд.
- Поверьте, при должном старании в табличку можно засунуть что угодно. - уголок его губ снова изогнулся в едва уловимой полуулыбке. - Даже ваше поразительное упрямство.
Я бросила на него испепеляющий взгляд.
- Уверена, у вас для него уже заведена отдельная папочка.
Мерт тихо, бархатно усмехнулся. Этот глубокий звук заполнил весь салон, заставив мое сердце снова предательски екнуло.
- Целый архив, Демирташ. Декан лично финансирует.
Я приоткрыла рот от возмущения, тщетно подыскивая достойный ответ, но вместо этого вдруг почувствовала, что едва сдерживаю смех. Он откровенно издевался, но делал это с таким невозмутимым видом, что злиться становилось всё сложнее.
- Вы невыносимы, - наконец выдохнула я, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть расползающуюся улыбку.
- Я ваш куратор, - поправил он с легкой, почти бархатной усмешкой. - Привыкайте, Мина. Этот семестр мы проведем вместе. И если вы будете вести себя хорошо, я, так и быть, позволю вам использовать пару метафор во введении.
***
Я балансировала на самой верхней ступеньке хлипкой стремянки, изо всех сил стараясь не выронить тяжеленный фолиант по истории искусств. Внизу, среди бесконечных стеллажей архива, шуршал коробками Мерт - он методично, с раздражающим перфекционизмом расставлял папки с микрофильмами. Его идеально скроенный пиджак одиноко висел на спинке стула, выглядя совершенно неуместно среди этих древностей.
- Вы точно уверены, что это семнадцатый век? - нарушила я тишину. В пустом зале голос прозвучал слишком громко. - Тут упоминаются газовые фонари...
- Читайте сноски, Демирташ, - ровно отозвался Мерт, даже не подняв головы от блокнота. - Первые уличные фонари появились в Париже в 1667-м. Текст переписывали позже, автор вполне мог добавить деталей от себя.
Я недовольно выдохнула.
«Конечно, «читайте сноски». А нельзя просто сказать: «Хороший вопрос, Мина»? Нет, надо обязательно ткнуть носом в мою «некомпетентность», - пронеслось в голове, пока я с досадой переворачивала страницу.
От ветхой бумаги пахло сыростью и ладаном. Взгляд зацепился за тусклую иллюстрацию: женщина в чадре, раскинувшая руки к небу. Вокруг нее вилась арабская вязь, плавно перетекающая в сложный орнамент.
- Это Фатима аль-Багдади? - я свесилась со стремянки, пытаясь поймать свет от окна. - Та самая суфийка, которая сожгла все свои труды?
Преподаватель перестал писать. Он медленно отложил ручку, задумчиво потер большим пальцем висок и наконец посмотрел на меня снизу вверх.
- Она ничего не сжигала.
Мужчина подошел к стеллажу и встал так близко, что его рука легла на перекладину прямо под моими кроссовками.
- Она спрятала свои стихи в ковровых узорах, - спокойно продолжил он. - Каждый узелок на ткани означал конкретный слог.
Внимание мгновенно переключилось на его руку, сжимающую металл: длинные, уверенные пальцы, на фоне которых мои казались почти детскими. Вдруг стало до одури тесно. Осторожно спустившись, я оказалась с ним лицом к лицу и инстинктивно прижала тяжелый фолиант к груди.
- Выходит, она боялась? - спросила я, стараясь сосредоточиться на сути вопроса, а не на том, как отчетливо я вижу маленькую родинку у него на шее.
«Мина, не смотри туда. Ты здесь ради Фатимы, а не ради того, чтобы изучать анатомию своего куратора».
Мерт привычным жестом поправил манжеты рубашки и отвернулся к столу.
- Она боялась, что на бумаге ее слова умрут, - сказал он, выравнивая стопку документов. - То, что можно потрогать, сложнее уничтожить. Сверьтесь с карфагенскими орнаментами в третьей главе. Это ключ к шифру.
Я молча кивнула и повернулась обратно к полкам. Нужная папка лежала на самом верху, чуть левее, чем я могла достать. Пришлось встать на цыпочки и сильно потянуться. Краем глаза я видела Мерта: он снова склонился над столом, поглощенный текстом.
Я засмотрелась. Когда его внимание было целиком отдано работе, он выглядел почти безмятежным. Мягкие тени на профиле, размеренные движения рук... В этом спокойствии было что-то гипнотическое, совершенно не вяжущееся с тем язвительным снобом, с которым я спорила десять минут назад.
«Такой сосредоточенный. Интересно, он когда-нибудь бывает по-настоящему расслабленным? Или даже спит, анализируя структуру снов?»
Стремянка под моей ногой возмущенно скрипнула и пошатнулась.
«О нет...» - успела подумать я, прежде чем пальцы впустую скользнули по гладкой полке, а висок с размаху впечатался в железный угол стеллажа. В глазах на секунду потемнело, и я коротко, болезненно ахнула, схватившись за ушибленное место. Под пальцами тут же стало горячо и влажно - тонкая нитка крови побежала по коже.
- Черт!
Книги с грохотом полетели на пол. Нога соскользнула со ступеньки, и мир резко накренился назад. Я инстинктивно зажмурилась, готовясь к жесткому удару спиной об пол.
Но удара не последовало.
Вместо этого меня с силой рванули на себя. Я на полном ходу врезалась во что-то твердое, вышибив из легких остатки воздуха. Папка профессора Мерта с оглушительным стуком рухнула на паркет, и черные катушки микрофильмов брызнули в разные стороны, раскатываясь по всему проходу. Его руки намертво сомкнулись на моей талии, впечатывая меня в жесткую грудь.
Секунду мы просто стояли. Я слышала только оглушительный стук собственного сердца и его сбитое, тяжелое дыхание где-то у себя над макушкой.
- Вы решили добавить в наше исследование элемент дешевой трагедии? - голос прозвучал резко, хрипло, прямо над моим ухом. - Или принципиально не смотрите, куда лезете?
Я распахнула глаза и дернулась, упираясь ладонями в его плечи, чтобы отстраниться. Но пальцы, впившиеся в мои ребра, даже не шелохнулись.
- Отпустите! - выдохнула я, чувствуя, как лицо заливает краской.
- Чтобы вы снесли еще один стеллаж, Демирташ? - процедил Мерт. Он наконец разжал руки, но лишь для того, чтобы почти силой усадить меня на нижнюю ступеньку стремянки. Преподаватель нависал надо мной, сузив потемневшие глаза, а его грудь тяжело вздымалась.
- Это вы виноваты! - выпалила я, задыхаясь от смеси испуга, неловкости и злости. Я ткнула пальцем в его сторону. - Если бы не ваше вечное давление, я бы не сорвалась!
- Мое давление? - он иронично выгнул бровь, хотя в глазах не было ни капли веселья. - Вы не в состоянии достать папку, не устроив при этом катастрофу, а виноват я? Поразительная логика для будущего историка.
- Да, вы! - не унималась я. Адреналин бурлил в крови, стирая все границы субординации. - Вы стоите над душой, как... как стервятник! Своими ледяными взглядами и придирками вы кого угодно доведете до нервного срыва! Невозможно сосредоточиться, когда вы так смотрите!
«Потому что я засмотрелась на вас, идиотка. И чуть не свернула себе шею», - мысленно застонала я, надеясь, что он не умеет читать между строк.
- Как «так» я смотрю? - Мерт сделал полшага вперед. Воздух между нами затрещал от напряжения. - Я просто выполняю свою работу. Вы всегда всё так драматизируете?
- А вы всегда такой бесчувственный робот?! - крикнула я, вскакивая на ноги. - Для вас ведь не существует людей, только ваши чертовы таблички и... Ай!
Резкое движение отозвалось пульсирующей болью в виске. Я машинально прижала ладонь к виску и поморщилась, заметив на пальцах влажный алый след.
Вся злость мужчины мгновенно испарилась. Его лицо напряглось. Рука резко рванулась ко мне, словно он хотел схватить меня за плечи, но замерла в воздухе.
- Сядьте, - приказал он.
- Я сама справлюсь, спасибо, - упрямо буркнула я, пытаясь обойти его, чтобы дотянуться до своей сумки.
Но он перехватил мое запястье. Его пальцы сомкнулись на моей руке - уверенно, горячо, но так осторожно, словно боялись оставить синяк. Жар от его прикосновения мгновенно прошил кожу, парализуя волю.
- Покажите. - Мерт мягко, но непреклонно надавил мне на плечо, заставляя снова сесть на ступеньку, и опустился передо мной на корточки.
«Дыши, Мина. Просто дыши. Это всё еще твой куратор. Не обращай внимания на то, что от его близости кружится голова».
Он приблизился вплотную. Подушечки его пальцев невесомо скользнули по моему виску, отводя в сторону испачканную кровью прядь. Большой палец лег мне под подбородок, чуть приподнимая мое лицо к свету, пока остальные пальцы бережно, миллиметр за миллиметром, исследовали рану.
Я перестала дышать. Он был так близко, что я могла разглядеть каждую черточку. Темные пряди, выбившиеся из идеальной укладки, упали ему на лоб. Легкая пульсация венки на шее. И старый, едва заметный шрам прямо над правой бровью, который раньше я никогда не видела. В этот момент, лишённый своей привычной ледяной маски, он показался мне до одури, несправедливо красивым. И моя импульсивность, как всегда, опередила разума.
- Откуда этот шрам? - сорвалось с моих губ хриплым шепотом.
Моя свободная рука сама потянулась к его лицу. Мерт вздрогнул всем телом, когда мои пальцы легко коснулись тонкой белой полоски над его бровью. Его дыхание на секунду сбилось, но - к моему потрясению - он не отстранился. Не отбросил мою руку. Замер, глядя мне прямо в глаза, и в его темном взгляде промелькнуло что-то пугающе уязвимое.
- В двенадцать лет, - его голос стал глухим, низким, словно слова царапали горло. - Пытался сорвать яблоко с самой верхушки дуба. Для матери.
- С дуба? - уголки моих губ дрогнули в робкой улыбке. Пальцы продолжали невесомо очерчивать линию шрама. Я просто не могла заставить себя убрать руку.
- Она... бредила перед смертью, - Мерт резко выдохнул, и желваки на его скулах напряглись. Взгляд потемнел от старой боли. - Просила яблоко именно с того дерева. И я полез.
Тишина в архиве растянулась до предела. Я едва сдерживала дрожь. Он не отшутился. Не осадил меня холодной фразой о субординации. Он позволил мне заглянуть за свою глухую стену, открыв то, что явно не доверял никому. Это крошечное, горькое признание теплым комком свернулось у меня в груди, заставляя забыть и о пульсирующей боли в виске, и о нашей недавней ссоре.
Я чувствовала его сбивчивое дыхание на своем запястье. Мерт не моргал, ловя малейшие изменения на моем лице: как дрогнули ресницы, как я прикусила губу от сочувствия. Мы смотрели друг на друга так долго, что воздух вокруг стал казаться густым, как мед.
А затем его пальцы мягко обхватили мою ладонь. Не сжимая, но твердо и непреклонно, он отвел мою руку от своего лица. Секунда откровения закончилась. Замок снова щелкнул, возводя стену.
- Продезинфицируйте рану, - его тон вновь стал безупречно-профессорским, хотя голос всё еще немного хрипел. Он поднялся на ноги, привычным жестом потянув вниз манжеты рубашки. - И... - его взгляд скользнул по моей сумке. - Используйте пластырь.
- Да это просто царапина... - попыталась возразить я, чувствуя ужасную неловкость от резкой смены его настроения.
- Мина. - Он посмотрел на меня тяжело и устало. - Просто не спорьте хотя бы пять минут.
Я покорно кивнула, доставая из кармашка сумки антибактериальную салфетку. Упаковка громко затрещала. Я прижала влажную ткань к рассеченному виску и тут же зашипела сквозь зубы от обжигающей боли, инстинктивно отдернув руку.
Пальцы Мерта дернулись в мою сторону, но он вовремя схватился за спинку стула. Схватился так крепко, что побелели костяшки, словно это дерево могло удержать его от неверного шага.
- Не спешите, - пробормотал он.
Я видела, как он борется с собой. Его рука все-таки оторвалась от стула. Сначала неуверенно, медленно, будто против собственной воли, он протянул ладонь. Его пальцы коснулись моих волос, аккуратно заправляя непослушную, прилипшую ко лбу прядь за ухо, чтобы она не лезла в рану. Большой палец задержался на моей коже буквально на долю секунды дольше, чем позволяли приличия, мягко мазнув по краю ушной раковины.
Я закрыла глаза, чувствуя, как по телу пробежала электрическая дрожь. В этой темноте обострилось всё: шершавое тепло его кожи, въевшийся запах чернил, бешеное биение моего пульса.
Когда я открыла глаза, Мерт уже развернулся к столу.
- Материала на сегодня достаточно, - ровно произнес он, накидывая пиджак. Замок его кожаного портфеля сухо щелкнул. - Жду вас у выхода через пять минут. Я отвезу вас домой.
Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Я осталась одна, судорожно прижимая ладонь к груди. В темном стекле стеллажа отражалось мое растерянное лицо: раскрасневшиеся щеки, испуганные глаза и губы, искусанные до красноты.
Снаружи шел мелкий моросящий дождь. Меня ждал приглушенный, сытый рокот двигателя и мужчина, которого я больше не могла воспринимать просто как куратора.
Мерт стоял, опершись бедром о капот своего черного внедорожника. Он курил. Затягивался так глубоко и жадно, что красный огонек вспыхивал в сумерках, как маяк. Пепел срывался вниз, растворяясь в мокрых лужах на асфальте. Заметив мое появление, он резким, нервным щелчком отбросил окурок в воду - сигарета зашипела и умерла.
Я молча села на пассажирское сиденье. Привычно потянулась за ремнем безопасности, ожидая очередной язвительной лекции о правилах, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Но мужчина молчал. Захлопнув дверь, он ударил по газам и плавно вырулил на проспект, даже не посмотрев в мою сторону.
А:
Наконец глава перед вами!
Голосуйте и обязательно делитесь впечатлениями!! 💌