3.
POV: Мина
В нашем доме всегда царила тяжелая, давящая тишина. Особенно по вечерам, когда отец возвращался с работы и отдыхал в гостиной. Одно из его негласных правил гласило: когда глава семьи дома, никаких лишних звуков быть не должно. Моя комната была единственным местом, где я могла хоть немного дышать. Здесь пахло моими масляными красками, свежестью из приоткрытого окна и лавандой, а не полиролью и накрахмаленными скатертями, как во всем остальном стерильном, живущем по чужим законам доме.
Я сидела на краю кровати, бездумно перебирая одежду, которую нужно было разложить по полкам. Мой взгляд упал на серый свитер крупной вязки. Тот самый, в котором я вчера сбежала от профессора Мерта из библиотеки.
Я машинально потянула свитер к себе. Ткань была мягкой, уютной. Я взбила её руками, случайно уткнулась в неё носом... и замерла.
Сквозь мой привычный, сладковатый запах ванильного крема пробивался чужой шлейф. Тонкий, едва уловимый, но такой знакомый, что по спине пробежал холодок. Холодная мята и горький, дорогой табак.
От этого запаха меня словно окатило ледяной водой. Перед глазами тут же всплыло лицо преподавателя. Его темные, пронизывающие глаза в полумраке между книжными стеллажами. То, как он нависал надо мной, дышал этим самым табаком и мятой, загнав меня в угол, словно нашкодившую девчонку, и хладнокровно препарировал каждое моё слово.
«Думаете, мистер Дарси научит вас жизни лучше, чем реальность?»
Щеки снова обожгло - напополам от стыда и глухой, бессильной злости. Запах буквально въелся в шерсть кардигана за те несколько минут, что мы стояли вплотную друг к другу в узком библиотечном проходе.
Я с раздражением, почти с брезгливостью отбросила свитер на другой конец кровати, словно он мог меня обжечь. Какое невыносимое высокомерие! Как он вообще смеет так нагло вторгаться в чужое личное пространство, а потом обвинять в том, что я прячусь от реального мира?
Я резко поднялась и подошла к овальному зеркалу. Из отражения на меня смотрела растрёпанная, всё ещё взбудораженная девчонка с потемневшими от эмоций глазами. Вчера я позволила ему увидеть мою слабость, позволила вывести себя из равновесия. Он смотрел на меня так, будто читал открытую книгу, и это бесило больше всего.
Схватив с туалетного столика свою любимую чёрную бархатную ленту, я распустила волосы. Пригладила непослушные шоколадные пряди руками и начала стягивать их на затылке. Я затягивала ленту туго, узел за узлом, словно пыталась связать собственные растрепанные мысли. На следующей лекции я буду идеальной. Непробиваемой. Пусть подавится своим ледяным превосходством.
Дверь распахнулась без стука. Резко, громко, так, что ручка едва не ударилась о стену.
Я вздрогнула так сильно, что выронила расчёску. Она с противным стуком отскочила от паркета.
На пороге стоял отец. Его крупная фигура в строгой домашней рубашке почти полностью перекрыла свет из коридора. Он окинул тяжёлым, давящим взглядом мою комнату: разбросанные вещи на кровати, незаконченный эскиз на письменном столе и, наконец, остановился на мне, застывшей перед зеркалом. Его брови сурово сошлись на переносице.
- Опять перед зеркалом крутишься, - его голос, низкий и рокочущий, заполнил собой всё пространство, мгновенно вытесняя остатки моего бунтарского настроя. - Мать внизу ужин накрывает, с ног сбивается, а ты всё кудри свои наглаживаешь.
Я сжалась, машинально опустив руки по швам. Вся та воинственность, которую я только что так старательно выстраивала против профессора, рассыпалась в прах от одного тона отца. В горле встал привычный, колючий ком.
- Думаешь, будущему мужу твои ленточки нужны будут, если ты вовремя на стол подать не сможешь? - отец сделал шаг в комнату, и его взгляд стал ещё жестче. - Заканчивай с этими глупостями.
- Я сейчас спущусь, папа, - тихо ответила я, опустив глаза в пол и стараясь, чтобы голос не дрожал. - Просто вещи разбирала..
- Быстрее разбирай. И чтобы через две минуты была на кухне, - сухо отчеканил он.
Мужчина развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Я осталась стоять посреди комнаты, глядя на свое отражение в зеркале. Горькая ирония ситуации внезапно ударила под дых. Вчера я бросила в лицо профессору Мерту, что он запер себя в клетке из правил... но правда была в том, что в настоящей клетке жила я. И прямо сейчас её прутья сжимались всё сильнее.
***
Пространство выставочного зала дышало холодом и гулким эхом. Здесь пахло свежей краской, озоном и пылью, которая золотилась в лучах направленных софитов.
Я медленно брела между стендами, кутаясь в свой очередной безразмерный свитер. Волосы, небрежно собранные на затылке, то и дело рассыпались, и мне приходилось постоянно сдувать со лба непослушную шоколадную чёлку, чтобы разглядеть экспонаты.
В самом дальнем углу зала, вдали от шумных стаек первокурсников, я нашла то, что заставило меня остановиться как вкопанную.
Это была инсталляция из сотен осколков толстого, матового стекла, подвешенных на невидимых лесках. Вместе они образовывали форму человеческого сердца - анатомически правильного, но жестоко разорванного на части. Внутри конструкции горел пульсирующий багровый свет. Острые края стекла ловили этот свет, и казалось, что сердце вот-вот истечёт кровью прямо на безупречно чистый мраморный пол.
Я достала скетчбук, прислонилась плечом к прохладной стене и начала рисовать. Меня не интересовали эти рваные раны. Мой карандаш с тихим, торопливым шуршанием скользил по бумаге, соединяя осколки воедино. Я выводила идеальные, плавные линии желудочков и артерий, возвращая стеклянному сердцу его изначальную, цельную форму. Мне хотелось его спасти. Хотя бы на бумаге.
- Зачем возвращать форму тому, что было создано для разрушения?
Голос прозвучал так близко, что графит в моей руке дрогнул. Низкий, бархатный, с этой невыносимой, фирменной спокойной уверенностью.
Я резко обернулась. Профессор Языджыоглу.
Он возник словно из ниоткуда, бесшумный, как тень. На нём было тёмное кашемировое пальто, воротник которого был слегка приподнят. В кроваво-красном свете инсталляции его лицо казалось высеченным из камня: резкая линия челюсти, пронзительные тёмные глаза и губы, тронутые едва заметной усмешкой.
- Я не возвращаю, профессор, - стараясь держать голос ровным, ответила я, прикрывая ладонью часть наброска. - Я пытаюсь понять причину. Пытаюсь увидеть, каким оно было до того, как разбилось.
- Ошибочный подход, мисс Беннет, - он сделал плавный шаг вперёд. - Вся суть этого сердца - в его увечьях. То, что разбито, уже не станет прежним. И не должно.
Его тон был ровным, лекционным, но в этих словах вдруг скользнуло что-то настолько глухое и непреклонное, что мне стало не по себе. Я посмотрела в его тёмные глаза, и на какую-то долю секунды мне показалось, что мы говорим вовсе не о стеклянной скульптуре. Словно он защищал право этого сердца оставаться разбитым.
- Но разве в осколках есть смысл, если не помнить, частью чего они были? - тихо возразила я, сама не понимая, зачем вступаю в этот спор. - Целостность - это то, к чему всё стремится.
- Целостность - это иллюзия для наивных, - отрезал он, подходя ещё ближе, вынуждая меня инстинктивно вжаться лопатками в стену. - В трещинах больше правды. Они доказывают, что вещь столкнулась с реальностью.
Он опустил взгляд на мой раскрытый блокнот. Его длинная тень перекрыла свет, падающий на бумагу. Я почувствовала, как внутри закипает раздражение.
Это был мой личный процесс, моё видение, а он вторгался в него со своей непробиваемой, ледяной логикой!
Мужчина медленно поднял руку, его указательный палец завис в миллиметре от моего рисунка.
- Ваш штрих слишком мягкий, - вынес он вердикт, и это прозвучало почти как приговор. - Вы искусственно сглаживаете края, мисс Беннет. Пытаетесь «исцелить» то, что мертво. Вы дорисовываете связи, которых здесь нет, игнорируя реальные, острые углы. Вы отказываетесь видеть вещи такими, какие они есть.
От возмущения и того, как бесцеремонно он лезет в мой рисунок, диктуя, как мне нужно чувствовать композицию, мне стало жарко.
- Вы не имеете права... - начала я, попытавшись резко отстраниться, но зацепилась ногой за ремень собственного рюкзака.
Сумка соскользнула с плеча и с грохотом полетела на пол. Металлическая коробка с пастельными мелками распахнулась, рассыпав по мрамору десятки цветных цилиндров.
Чёрт.
Я судорожно выдохнула и бросилась вниз, но он оказался быстрее.
Преподаватель плавно опустился на одно колено прямо передо мной. Его длинные, узловатые пальцы начали методично, без суеты собирать хрупкие мелки обратно в коробку. Я замерла, так и оставшись стоять, глядя на него сверху вниз.
Моё раздражение вдруг споткнулось об этот простой, совершенно не профессорский жест. Мужчины много говорят, но настоящая суть всегда кроется в таких вот тихих, лишённых показухи поступках. Вблизи его привычная академическая броня дала трещину.
Я вдруг увидела, как напряглась линия его широких плеч под дорогой тканью. Заметила тёмную, слегка влажную прядь волос, которая упала ему на лоб, и то, как волосы на затылке слегка касаются воротника водолазки, открывая полоску загорелой кожи на шее.
От него так близко, так одуряюще пахло мятой и мужским теплом. Я почувствовала, как по телу разливается предательский жар, а щёки начинает отчаянно печь. Я смотрела на его руки, на сильные запястья, выглядывающие из-под рукавов, и в животе скрутился тугой, пугающий узел. На несколько секунд мир вокруг сузился только до его фигуры у моих ног.
Он щёлкнул замком металлической коробки и поднял голову. Наши взгляды столкнулись. Моё пылающее лицо и расширенные зрачки выдали меня с головой.
Но вместо того, чтобы как-то отреагировать на это повисшее в воздухе напряжение, профессор Мерт поднялся во весь свой пугающий рост и с абсолютно непроницаемым лицом протянул мне мелки.
- Если искусство заставляет вас терять равновесие из-за упавшей коробки, возможно, вам стоит выбрать профессию, требующую меньшего эмоционального вовлечения, - ледяным тоном произнёс он.
Моё смущение мгновенно выгорело, уступив место жгучей обиде. Он снова это делал. Препарировал меня, смотрел сверху вниз, как на забавный, но неудачный эксперимент.
Я резко выхватила коробку из его рук. Злость затуманила разум.
- А вы, профессор, просто привыкли смотреть на всё с безопасного расстояния! - ядовито выпалила я, глядя ему прямо в глаза и больше не пытаясь сдерживаться. - Наверное, анализировать чужие рисунки и эмоции под микроскопом гораздо удобнее и безопаснее, чем рискнуть почувствовать что-то самому. Ведь тогда придётся признать, что ваше собственное сердце тоже... в осколках.
Слова повисли в воздухе. Преподаватель замер. Его взгляд, только что холодный и насмешливый, вдруг потемнел, превратившись в два куска чёрного льда. Лицевые мышцы напряглись так сильно, что желваки проступили на скулах. В эту секунду я поняла, что зашла слишком далеко, ударила в открытую рану, но извинения застряли в пересохшем горле.
Он смотрел на меня долгую, мучительную секунду.
- Эмоции делают художника слепым, мисс Беннет, - голос мужчины звучал теперь абсолютно бесцветно. - Учитесь смотреть трезво. Доброго вечера.
Он развернулся и ушёл, растворившись в полумраке галереи, оставив меня наедине с пульсирующим стеклянным сердцем и горьким чувством собственного идиотизма.
***
Я вылетела на улицу минут через десять, отчаянно нуждаясь в кислороде. Но вместо свежего воздуха меня встретила глухая стена воды.
Весенний шторм обрушился на город внезапно и яростно. Небо ревело громом, а дождь бил по асфальту так сильно, что над землей стояла белая пелена. Я остановилась под узким спасительным козырьком университетского крыльца, обхватив себя руками за плечи. Мой свитер мгновенно пропитался влагой из воздуха. Холодный ветер пробирал до костей.
Сквозь водяной занавес я разглядела знакомый силуэт.
Профессор Мерт стоял возле своего чёрного внедорожника. Он приподнял воротник своего пальто, но даже сквозь гул ливня я чувствовала исходящее от него глухое, тяжёлое раздражение. Мужчина достал ключи, намереваясь сделать рывок к машине, но в последний момент замер. Его взгляд - тяжёлый, мрачный, как само это небо - безошибочно вычленил меня из темноты.
Секунду мы смотрели друг на друга. В его глазах не было ни капли сочувствия, только холодная усталость человека, который не хочет иметь дело с чужими проблемами.
Я вздёрнула подбородок и отвернулась, сверля взглядом бетонную колонну.
«Я лучше сгниву здесь от простуды, чем попрошу у него помощи», - упрямо подумала я, стискивая зубы до боли.
Хлопок дверцы машины так и не раздался. Зато послышались тяжёлые шаги по лужам.
Он остановился прямо передо мной, заслонив собой свет уличных фонарей. Вода стекала с его широкого чёрного зонта, образуя вокруг нас некое подобие купола.
Преподаватель смотрел на меня с нескрываемым, тяжелым раздражением. В его глазах не было жалости - только холодный прагматизм и усталость от моей глупости. Он молча протянул мне зонт. Деревянная ручка оказалась в дюйме от моей груди.
- Я дождусь автобуса, - процедила я сквозь стучащие зубы, вжимаясь в стену. - Мне не нужна ваша помощь.
Мерт тяжело выдохнул, и это движение было наполнено таким снисходительным презрением к моему упрямству, что меня передёрнуло.
- Это не акт милосердия, мисс Беннет. Это логика, - его голос звучал так же холодно, как дождь вокруг. - Ваша гордость не защитит вас от пневмонии. А мне совершенно не хочется возиться с вашими больничными листами и пропущенными дедлайнами.
- Я сказала...
- Возьмите зонт, - оборвал он меня тоном, не терпящим даже намёка на возражение.
Мужчина просто вложил тяжёлую рукоятку в мою ладонь. Его пальцы, холодные и влажные, на долю секунды скользнули по моей коже, оставив после себя обжигающий контраст.
Не сказав больше ни слова, он развернулся. Его плечи под пальто на секунду напряглись, когда он шагнул прямо под обрушившийся на нас водяной водопад. Он не побежал - он шёл широким, уверенным шагом к своей машине, словно ливень был для него чем-то обыденным, почти незначительным.
А я так и осталась стоять под козырьком, сжимая в руках тяжелую рукоятку, которая всё ещё хранила едва уловимое тепло его ладони. Чёрный внедорожник мигнул фарами, взревел мощным мотором и плавно скрылся за пеленой дождя, оставив меня наедине с бушующим штормом, который теперь казался не таким уж и пугающим.
***
Аудитория профессора Левента всегда казалась мне самым уютным местом во всём университете. Просторный амфитеатр с деревянными панелями пах свежесваренным кофе, мокрыми зонтами и той особой, расслабленной студенческой атмосферой, которая бывает только на интересных лекциях. За огромными окнами всё ещё беспрестанно хлестал дождь, выстукивая по стеклу монотонный ритм, но здесь, в мягком жёлтом свете, было тепло и безопасно.
Я сидела где-то в середине ряда. Тяжёлый чёрный зонт с деревянной рукояткой прислонился к моей парте - тихий, немой свидетель вчерашней бури, с которого на линолеум всё ещё стекали редкие капли. Я старалась на него не смотреть, сосредоточив всё внимание на преподавателе.
Профессор Левент был ползунком идеального баланса между академичностью и харизмой. Он редко стоял за кафедрой, предпочитая расхаживать перед первыми рядами, и говорил о сложнейших вещах так, будто рассказывал захватывающую историю за чашкой чая.
- Представьте, что ваша психика - это средневековая крепость, - профессор обвёл аудиторию взглядом, сцепив руки за спиной. - А внутри этой крепости живёт ваше эго. Ваше хрупкое, уязвимое «я», которое ужасно боится боли, стыда, страха и разочарований. Жизнь постоянно штурмует эту крепость: проблемы на работе, несчастная любовь, конфликты, собственные ошибки. И если бы каждый этот удар доходил прямо до нашего «я», мы бы просто сошли с ума от напряжения.
В аудитории стояла идеальная тишина, нарушаемая лишь скрипом ручек и шелестом страниц. Я торопливо записывала его слова в тетрадь, ловя себя на мысли, что слушаю с почти детским любопытством.
- Но природа мудра, - Левент мягко улыбнулся. - Она выдала нашей крепости стражу. Целую армию невидимых защитников, которых мы называем «защитными механизмами психики». Они включаются автоматически, без нашего ведома, чтобы смягчить удар, исказить реальность или вовсе стереть неприятный факт из сознания. Их много, но сегодня мы поговорим о базовой комплектации, которая есть у каждого из вас.
Он подошёл к доске и размашисто написал первое слово: Отрицание.
- Самый древний и примитивный стражник, - пояснил профессор, повернувшись к нам. - Работает по принципу маленького ребёнка: «Я закрыл глаза, значит, монстра нет». Человек просто отказывается верить в то, что причиняет ему боль. Узнали страшный диагноз? «Врачи ошиблись, анализы перепутали». Увидели измену? «Нет, это просто коллега по работе». Отрицание даёт психике время на передышку, чтобы не разрушиться в первые секунды шока. Но если застрять в нём надолго, можно потерять связь с реальностью.
Я задумчиво обвела слово в конспекте. Звучало пугающе просто.
- Идём дальше. Замещение, - Левент написал второе слово и усмехнулся. - О, это классика бытовой жизни. Представьте: вас отчитал начальник. Унизил при всех. Вы не можете ответить ему тем же, потому что вас уволят. Ваша злость, огромная и горячая, заперта внутри. Что делает психика? Она ищет безопасную мишень. Вы приходите домой и срываетесь на супруга за немытую чашку. Или кричите на ребёнка. Или пинаете ни в чём не повинного кота. Энергия гнева просто замещает объект на тот, который не может дать сдачи.
Я замерла, так и не дописав строчку. На секунду перед глазами вспыхнула вчерашняя сцена в галерее. Мой грубый, резкий выпад в сторону профессора Мерта... А за пару часов до этого - холодный, подавляющий голос отца в моей спальне, которому я не могла перечить. Ручка в пальцах дрогнула. Неужели я просто выместила на невыносимом, но всё же постороннем человеке ту злость, которую не осмелилась высказать дома?
Я поспешно моргнула, отгоняя эту мысль, и заставила себя снова сфокусироваться на голосе лектора. Не время для самокопания.
- Третий стражник - Проекция, - продолжал профессор, прохаживаясь вдоль столов. - Мы не любим признавать свои недостатки. Жадность, зависть, агрессия - всё это кажется нам неприемлемым. И тогда психика берет эти наши черты и приписывает их другим людям. Это не я завидую коллеге, это он строит мне козни! Это не я злюсь, это вы все вокруг агрессивные! Мы видим в других то, что прячем в себе.
По аудитории прокатился лёгкий смешок - многие явно узнали в этом описании знакомых или самих себя. Левент дождался, пока стихнет гул, и интонация его стала чуть более серьёзной.
- И, наконец, механизм, который очень любят умные, образованные люди. Рационализация, и её строгая сестра - Интеллектуализация.
Он опёрся руками о кафедру, внимательно глядя на нас.
- Когда эмоции слишком болезненны, человек прячет их за железной логикой. Вас бросил партнёр? Рационализация тут же подкинет идеальное объяснение: «Мы всё равно не подходили друг другу, у нас разные взгляды на бюджет, так что это логичный финал». Интеллектуализация идёт ещё дальше. Она вообще отрезает чувства. Человек, переживающий горе, не плачет. Он начинает холодно и методично изучать стадии горя по книгам, планировать похороны с точностью менеджера, сыпать терминами.
Мой взгляд помимо воли скользнул вниз, к деревянной ручке зонта.
«Это не акт милосердия. Это логика... Рациональность куда практичнее».
Фразы Языджыоглу прозвучали в голове так отчетливо, словно он стоял прямо за моей спиной.
- Рационализация, - тихо закончил Левент, - это способ сказать себе: «Мне не больно, я просто всё проанализировал». Это блестящая броня, состоящая из правил, графиков и причинно-следственных связей. Человек в этой броне кажется неуязвимым и бесчувственным. Но правда в том, что чем толще логическая броня, тем более уязвимо то, что она прячет.
В аудитории повисла звенящая тишина. Слышно было только, как ветер бьёт в стёкла тяжелыми каплями дождя.
Я сидела, глядя на ровные строчки своего конспекта, и чувствовала, как внутри что-то неуловимо меняется. Словно сложный, запутанный узел начал понемногу ослабевать. Лекция профессора Левента должна была стать просто ещё одним конспектом в моей тетради, но вместо этого она пролила свет на вещи, которые я так старательно отказывалась понимать.
Звонок раздался внезапно, заставив многих вздрогнуть.
- На сегодня всё, - Левент мягко хлопнул в ладоши, разрушая чары. - Берегите свои крепости, но не забывайте иногда опускать мосты. Хорошего дня!
Студенты зашумели, задвигали стульями, собирая рюкзаки. Я медленно закрыла тетрадь, сунула ручку в карман и, взявшись за гладкое дерево чужого зонта, направилась к выходу, унося с собой гораздо больше, чем просто теорию по психологии.
А:
3 глава перед вами!
Как и обещала, события остаются прежними. Знаю, главы стали короче по объёму, но я стараюсь сделать их легче и комфортнее для прочтения, без нагрузок на лишних деталях.
Обязательно голосуйте и делитесь как вам? :)