2.
POV: Мерт
Тишина в моей квартире никогда не была просто отсутствием звуков. Она обладала собственным весом, оседая на гладких поверхностях пепельно-серых стен, минималистичной мебели и корешках книг, выстроенных в безупречном, почти математическом порядке. Здесь всё подчинялось моим правилам: ни одной лишней детали, ни единого яркого пятна, способного зацепить взгляд и выбить из колеи. Контроль. Это единственное, что имело значение.
Я сидел на диване, откинув голову на мягкую кожаную спинку, и смотрел, как закатное стамбульское солнце медленно режет гостиную на длинные золотистые полосы. Весна в этом городе всегда наступала слишком шумно, принося с собой запах цветущех деревьев и одуряющую свежесть с Босфора. Но сквозь плотно закрытые панорамные окна внутрь не проникало ничего, кроме этого тепла.
На моих коленях, свернувшись плотным чёрным клубком, спала Гедже. Я медленно, едва ощутимо водил подушечками пальцев по её густой шерсти. Мои руки - с длинными, привыкшими к постоянному письму пальцами - сейчас казались тяжёлыми. Наткнувшись на крошечный, едва заметный рубец на ухе кошки - память о её прошлой уличной жизни, - я невольно замер. Два года назад я подобрал её на набережной: худую, дикую, готовую перегрызть горлолому любому, кто подойдёт близко. В чём-то мы были с ней похожи. Она тоже признавала только тишину и не выносила чужих прикосновений.
На журнальном столике остывала чашка. На самом дне белого фарфора засохла тёмная полоска от крепкого эспрессо - мой единственный допинг за сегодняшний день. Рядом лежала помятая пачка сигарет и тяжёлая металлическая зажигалка с выгравированными инициалами. Я не курил в комнатах, это было железным табу, но мне нужно было, чтобы они находились в поле зрения. Своеобразный тест на выдержку, который я устраивал себе каждый вечер.
Утренняя лекция у нового потока оставила после себя лишь привычное чувство глухого утомления. С каждым годом первокурсники казались всё более инфантильными, неспособными удержать мысль дольше десяти минут без наглядных презентаций или упрощённых схем. Они хотели готовых ответов, желательно - в красивой обертке, и искренне обижались, когда я требовал от них жесткой логической аргументации вместо их «личных ощущений». Простая трата воздуха.
Я устало прикрыл глаза, чувствуя, как монотонный гул прожитого дня постепенно укладывается в голове, возвращая квартире её привычный, стерильный покой.
Резкая, сухая вибрация телефона на столе заставила Гедже недовольно дёрнуть хвостом. Я взял трубку, бросив взгляд на экран. Бурак.
- Да, - ответил я, даже не пытаясь придать голосу приветливости.
- Мерт, я у твоего подъезда, - коротко, без лишних вступлений произнёс он. - Спускайся.
- Я занят, Бурак. Давай в другой раз.
- Ты занимаешься саморазрушением в пустой квартире, профессор, я знаю этот твой тон, - в динамике послышался щелчок зажигалки; Бурак, как обычно, курил прямо за рулем. - Я не зову тебя пить до беспамятства. Просто посидим в нормальном месте. Полчаса. Если через пять минут не выйдешь, я поднимусь сам и устрою скандал, который услышат все твои интеллигентные соседи.
Связь оборвалась. Я судорожно выдохнул, чувствуя, как мышцы шеи мгновенно налились свинцом. Бурак был, пожалуй, единственным человеком из моего прошлого, который сохранил за собой право вот так бесцеремонно вторгаться в моё пространство. И единственным, чьи угрозы подняться наверх я не мог игнорировать - он действительно был способен на это.
Аккуратно переложив спящую Гедже на диванную подушку, я поднялся. Поймал своё отражение в зеркале прихожей: простая чёрная водолазка, тёмные брюки. Лицо казалось бледнее обычного, а тёмно-коричневые глаза смотрели устало и холодно. Ничего нового. Обычный профессор Языджыоглу, которого так старательно избегают в университетских корирорах.
Я взял ключи, накинул на плечи куртку и вышел в сырую весеннюю прохладу стамбульского вечера.
Бар, который выбрал Бурак, прятался в одном из узких переулков Бейоглу. Никаких вывесок, неонового света или модной музыки - только тяжёлая дубовая дверь, за которой скрывалось полутёмное помещение, пахнущее старым деревом, хорошим табаком и терпким алкоголем. Здесь собирались те, кто хотел поговорить или, наоборот, помолчать в одиночестве.
Мы сели в самом углу, за массивный стол, скрытый в тени настенного бра. Бурак сидел напротив, расслабленно откинувшись на спинку стула. На нём была простая светлая куртка, воротник которой был небрежно поднят, а короткие волосы торчали в разные стороны - вечный контраст моей идеальной уложенности. Он крутил в руках бокал со льдом, наблюдая, как янтарная жидкость омывает стеклянные стенки.
Перед моей половиной стола стояла всё та же неизменная крошечная чашка эспрессо. Я не прикасался к ней. Мои пальцы были сплетены в замке, взгляд упирался в фактурные трещины на деревянной столешнице.
- Ты сегодня ещё больше сам не свой чем обычно, Мерто, - Бурак заговорил тихо, его низкий голос легко вписался в общий гул бара. - Что-то случилось в университете?
Я чуть приподнял подбородок, сохраняя непроницаемое выражение лица.
- С чего ты взял? Обычный день. Первые лекции, новые потоки. Всё как всегда.
- Не ври мне, - Бурак едва заметно улыбнулся, но в его глазах не было веселья - только та проницательность, которую он обычно скрывал за маской простого парня. - Ты сканируешь стены этого бара с таким видом, будто ищешь в них скрытую угрозу. И ты ни разу не прикоснулся к кофе. Обычно ты уничтожаешь его за два глотка. Кто-то умудрился зацепить твою хвалёную броню?
Я усмехнулся, переводя взгляд на окно, за которым редкие прохожие спешили укрыться от подступающего тумана.
- Студенты стали более... требовательными к сервису, а не к знаниям. Приходится тратить больше времени на элементарные вещи. Вот и всё.
- И только? - Бурак прищурился, делая небольшой глоток. - Просто общая усталость от академической рутины? Мерт, ты преподаешь уже не первый год, но каждый раз в начале семестра ты выглядишь так, словно готовишься к войне.
Я заставил себя остаться спокойным. Напор Бурака был привычным, но сегодня он утомлял сильнее обычного.
- Порядок требует усилий, Бурак. Если ослабить хватку хотя бы на одной лекции, аудитория превратится в базар. Я этого не допущу.
Друг тяжело вздохнул и поставил бокал на стол. Лёд тихо звякнул о стекло.
- Знаешь, Мерт... Ты иногда напоминаешь мне человека, который добровольно замуровал себя в склепе и теперь жалуется, что внутри слишком мало воздуха. Ты ведь сам выбрал этот холод. Эту дистанцию со всем миром. Но долго ты так не протянешь. Рано или поздно появится кто-то, кто просто... разобьет это стекло.
Я замер, чувствуя, как слова Бурака вскрывают где-то глубоко внутри старую, покрытую плотным слоем пепла рану. Память безжалостно подкинула обрывок воспоминания: крик отца, эхо в пустом коридоре нашего старого дома, обвиняющий палец, направленный мне в грудь... «Твоя любовь - это яд, Мерт. Ты ломаешь всё, к чему прикасаешься».
Я сжал пальцы крепче, до боли в суставах, заставляя себя вернуться в реальность бара. Встретился взглядом с Бураком. В его глазах была только глухая забота - без жалости, которую я ненавидел больше всего на свете.
- Стекло не бьётся, Бурак, - мой голос прозвучал тише, приобретая ту самую холодную жёсткость, которой я обычно закрывался на лекциях. - Оно закалённое. И мне внутри вполне достаточно воздуха.
Бурак ничего не ответил. Он лишь понимающе покачал головой, переводя взгляд на свой бокал. Мы снова погрузились в молчание, но теперь оно не давило - оно было наполнено тем негласным принятием, которое существовало между нами вопреки всему. Я медленно протянул руку к чашке с эспрессо, чувствуя, как аромат горьких зёрен возвращает мне иллюзию полного, абсолютного контроля. Обманчивую, но такую необходимую.
***
В преподавательской было совершенно нечем дышать. Окно, приоткрытое лишь на узкую щель, не спасало: в комнату вместе со слабым сквозняком проникал лишь монотонный, раздражающий шум внутреннего двора.
Я сидел за своим угловым столом, методично проставляя даты в журнале. Каждое движение было выверенным, точным, почти механическим. Тонкий грифель карандаша оставлял на бумаге безупречно серые, ровные линии.
Чуть поодаль, у кофейного автомата, Бахадыр и Фейза вяло обсуждали очередные бытовые неурядицы кафедры. Их голоса, звучавшие на пределе слышимости, почему-то царапали слух сильнее, чем крики чаек над Босфором.
- ...в третьем корпусе опять полетела сеть, - лениво жаловался Бахадыр, размешивая сахар в пластиковом стаканчике. Маленькая ложечка билась о стенки с противным, ритмичным стуком. - Секретарь говорит, мастера приедут только к пятнице. Как прикажешь загружать ведомости? Снова заполнять всё вручную? Век цифровизации, просто смешно.
- Радуйся, что у тебя хотя бы есть ведомости, - отзывалась Фейза, шурша какими-то распечатками. - Мне декан сегодня вернула три темы для курсовых по этике отношений. Сказала, формулировки слишком «архаичные». Видите ли, студентам тяжело воспринимать терминологию прошлого века. Нужно переписать проще. Куда уж проще, я не понимаю...
Они продолжали перекидываться этими короткими, серыми, абсолютно будничными фразами. Обычный шум. Обычная текучка. Но внутри меня, где-то глубоко под ребрами, медленно и совершенно неосознанно начинала закипать глухая, тяжелая агрессия.
Меня раздражал этот разговор. Раздражал пластиковый стук ложечки, раздражал сухой шелест бумаг в руках Фейзы, раздражало то, с какой легкостью они тратили кислород на обсуждение этой пустоты. Чувство контроля, которое я так бережно собирал по крупицам, начало стремительно утекать, оставляя после себя лишь темную, удушающую злость.
Я резко, со стуком закрыл журнал. Механический звук получился неожиданно громким в полупустом кабинете. Не говоря ни слова и не глядя на коллег, я поднялся, подхватил со стола несколько папок и быстрыми, размашистыми шагами направился к выходу.
- Мерт? Ты куда? - Бахадыр удивленно обернулся, его стаканчик замер в воздухе. - Через пятнадцать минут же начнется пятиминутка у ректора.
Я остановился у самой двери, даже не повернув головы. Рука мертвой хваткой вцепилась в холодную металлическую ручку. Ответ сорвался с губ мгновенно - первая же рациональная мысль, способная послужить легальным предлогом для побега от этого абсурда.
- Мне нужно к господину Локману в библиотеку, - мой голос прозвучал излишне резко, почти обжигающе холодно. - Необходимо обсудить возможность переноса практических семинаров по текстологии в читальный зал. В тридцать второй аудитории невыносимая акустика для работы со старыми источниками.
Я нажал на ручку и вышел в коридор прежде, чем Бахадыр успел вставить хотя бы слово.
Тяжёлые дубовые двери библиотеки со вставками из толстого матового стекла отсекли мир института мгновенно, словно я переступил границу между хаосом и абсолютным, незыблемым порядком.
Здесь царило иное измерение. Пространство, застывшее во времени, встретило меня высоким, уходящим в полумрак сводчатым потолком, мягким рассеянным светом старинных настенных бра и плотным, почти осязаемым запахом старой бумаги, кожаных переплетов и древесной мастики.
Этот воздух... он всегда действовал на меня как лекарство. Стоило мне сделать первый глубокий вдох, как невидимые тиски, сжимавшие виски последние полчаса, начали медленно разжиматься. Бешеный, неровный пульс стал замедляться, послушно подстраиваясь под величественный, сонный ритм этого места.
Я подошел к центральной конторке. Господина Локмана на месте не оказалось. На полированном дереве стола сиротливо лежали его круглые очки в роговой оправе, раскрытый амбарный журнал и наполовину пустой армуд с давно остывшим чаем. Наверное, ушел в архив на цокольном этаже.
Возвращаться в удушливую атмосферу кафедры не было никакого желания. Мне нужно было окончательно отдышаться, вытряхнуть из головы остатки той беспричинной злости.
Я медленно пошел вглубь зала, спрятав руки в карманы брюк. Мои шаги беззвучно тонули в толстом ковровом покрытии проходов. Вокруг высились бесконечные, исполинские стеллажи из темного дуба, подпирающие потолок. Книги стояли плотными, идеальными рядами, создавая вокруг меня лабиринт, надежно защищающий от любого внешнего шума. В высоких арочных окнах застыли косые столбы солнечного света, в которых лениво кружились золотистые пылинки. Я просто шел, без цели, переводя взгляд с одного золоченого корешка на другой, позволяя тишине впитываться под кожу. Раздражение уходило, уступая место привычной, спасительной пустоте.
Я свернул в самый дальний, тупиковый проход секции зарубежной классики - место, куда студенты заглядывали реже всего. И именно там, у самого окна, я заметил силуэт.
Кто-то стоял ко мне спиной, почти сливаясь с тенью массивного шкафа. Объёмный серый свитер грубой вязки, полностью скрывающий очертания фигуры, темная юбка и тяжелые, грубые ботинки на шнуровке. Обычная студентка, застрявшая между полками. Я не придал этому никакого значения и уже собирался развернуться, чтобы уйти, как вдруг девушка сделала небольшое движение.
Она потянулась к верхней полке, и свет, падающий из окна, полностью выхватил её профиль. Тонкая, изящная линия носа, чуть приподнятый, упрямый подбородок и невероятно длинные, пушистые ресницы, которые едва заметно подрагивали, пока она скользила глазами по названиям.
Узнавание было мгновенным. Словно легкий разряд тока прошел по спине.
Правый уголок моих губ дернулся вверх в едва заметной, мимолетной полуулыбке. Надо же. Мина Демирташ. Та самая девчонка, которая вчера устроила бунт на моей лекции.
Я не стал подходить ближе. Вместо этого я инстинктивно отступил на полшага назад, уходя в глубокую тень соседнего стеллажа, и позволил себе просто... наблюдать.
Она была полностью, абсолютно поглощена своим занятием, совершенно не замечая, что её уединение нарушено. Её темные волосы, цвета горького шоколада, были небрежно, на скорую руку перехвачены черной бархатной лентой, но несколько непослушных, мягких прядей все равно выбились из прически, трогательно обрамляя светлую кожу шеи. Этот контраст между хрупкостью её силуэта и огромным, колючим на вид свитером, который буквально топил её в своих складках, почему-то приковывал взгляд.
Мина осторожно, словно боялась повредить, потянула за корешок старую книгу. Я присмотрелся: потрепанное издание «Гордости и предубеждения» Джейн Остен на английском. Она прижала том к груди, на секунду прикрыла глаза, будто впитывая запах страниц, а затем открыла книгу где-то посередине.
Я смотрел на её руки. Тонкие, длинные пальцы бережно переворачивали пожелтевшие листы. И тут я заметил деталь, которая заставила мою усмешку стать чуть шире: на подушечке большого пальца и возле ногтя указательного остались крошечные, въевшиеся пятнышки темно-изумрудной краски. Она явно пыталась отмыть их перед университетом, но акрил или масло так просто не сдаются. Художница. Девочка, которая вчера с таким жаром доказывала мне, что искусство - это манифестация души.
Она читала, чуть шевеля губами. В её движениях, в том, как она переминалась с ноги на ногу в своих тяжелых ботинках, в том, как она бережно поправляла загнувшийся уголок страницы, было столько живой, чистой естественности, что это завораживало.
Я наблюдал за ней уже несколько минут. И за все это время я ни разу не вспомнил про духоту преподавательской, про Бахадыра или про ту черную агрессию, что душила меня в начале часа. Всё это просто испарилось. Растворилось в тишине этой библиотеки и в мерном, спокойном ритме её дыхания. Моя внутренняя буря утихла, сменившись острым, почти хирургическим любопытством.
Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их взвесить. В абсолютной библиотечной тишине мой голос прозвучал тихо, но отчетливо:
- «Должен признаться, что ваше общество стало для меня необходимостью. Каждый раз, когда я вижу вас, я открываю для себя новые грани вашего характера...»
Мина вздрогнула так сильно, что потрёпанный томик едва не выскользнул из её рук. Она резко обернулась, прижав книгу к груди, словно щит. Испуг в её карих глазах тут же сменился узнаванием, а затем - глубоким смятением.
Я выдержал паузу, сокращая расстояние между нами на два шага, и с лёгкой, прохладной усмешкой закончил:
- «Мисс Беннет»
Осознание вспыхнуло на её лице мгновенно, вытесняя замешательство острым, колючим раздражением. Она нервно заправила непослушную темную прядь волос за ухо и упрямо сжала губы.
- Вы всегда используете цитаты из книг, чтобы пугать студентов, профессор Мерт? - её голос немного дрожал, но она изо всех сил старалась звучать дерзко, вздернув подбородок. - Или это один из ваших специфических методов обучения?
Я сделал еще один медленный шаг вперёд, заставив её слегка откинуть голову, чтобы продолжать смотреть мне в глаза.
- Только к тем, кто прячется по тёмным углам. Пытаетесь найти ответы в девятнадцатом веке? Думаете, мистер Дарси научит вас жизни лучше, чем реальность?
Она выпрямилась, напряжённо сжимая обложку испачканными в краске пальцами.
- Я просто читаю. И, в отличие от вас, не считаю, что чужой взгляд на мир - априори неверный. Остен - это не просто сказки для наивных девочек.
Я тихо усмехнулся, глядя на её воинственный вид. Теперь нас разделяли жалкие полметра.
- Это именно сказки. Вы растворяетесь в этих выдуманных, предсказуемых мирах, потому что боитесь настоящего. Боитесь признать, что реальный мир - это хаос, в котором никто не пишет счастливых финалов под заказ.
Она слегка вжалась спиной в дубовый стеллаж, оказавшись зажатой между книжными полками и мной. На секунду мне показалось, что я победил в этом маленьком словесном поединке, но испуг в её глазах вдруг бесследно исчез. На его месте вспыхнула колючая, упрямая злость.
Студентка резко, со звучным хлопком захлопнула книгу. Этот звук эхом разнёсся под сводами зала.
- Хаос пугает вас куда больше, чем меня, господин Мерт, - произнесла она негромко, но с пугающей, бьющей наотмашь точностью. - Я-то умею в нём жить и принимаю его. А вот вы... вы построили вокруг себя бетонную клетку из лекций, расписаний и правил, и называете это «порядком».
Я замер, не меняя выражения лица, но внутри шевельнулось неприятное, колющее удивление. Я ожидал чего угодно: смущения, оправданий, дежурных студенческих кивков, но только не такого прямого, зрячего удара.
- Это вы прячетесь, профессор, - её голос окреп, в нём отчетливо зазвенела сталь. - Вы постоянно цитируете чужие, давно мертвые слова, просто чтобы не говорить ничего от себя. Вы строите из себя ледяную статую только потому, что до смерти боитесь почувствовать хоть что-то настоящее. Боитесь, что этот хаос вас разрушит.
Её слова задели. Остро, тонко, прямо под ребра. Это не было сокрушительным ударом, который разрушил мою броню до основания, но трещина по ней пошла вполне ощутимая.
Моя снисходительная, ироничная усмешка сама собой стерлась с губ, мышцы челюсти невольно напряглись. Какая-то дерзкая второкурсница только что с легкостью выдала мне мой точный психологический диагноз, и я поймал себя на том, что мне совершенно нечего ей ответить. Да и, честно говоря, не хотелось опускаться до банальных оправданий.
Выдержав секундную паузу, я молча, плавным и размеренным движением отступил в сторону, освобождая ей узкий проход между стеллажами. Контроль над лицом вернулся ко мне так же быстро, как и ушел.
- Очаровательная теория, - произнёс я ровным, подчеркнуто глухим голосом, в котором не осталось и следа от прежнего превосходства. - Не смею вас больше задерживать, мисс Беннет. Надеюсь, мистер Дарси вас не разочарует.
Мина не стала медлить ни секунды. Гордо вскинув подбородок, удерживая книгу в руках как завоеванный трофей, она стремительно прошла мимо, едва не задев меня краем своего пушистого серого кардигана.
Воздух в проходе колыхнулся от её быстрого шага, и до меня долетел легкий, сладковатый и очень отчетливый шлейф. Я замер, чуть повернув голову вслед её удаляющемуся силуэту. Глухое раздражение, еще секунду назад горевшее в груди, вдруг сменилось неожиданной, короткой и тихой усмешкой.
- Ну конечно... ваниль, - негромко хмыкнул я в пустой проход.
В этом было что-то до нелепого забавное, почти карикатурное. Девушка, которая только что с ледяным хладнокровием и абсолютной уверенностью попыталась вскрыть мои главные внутренние страхи, пахла как самый безобидный, сладкий домашний десерт в мире.
Я покачал головой, чувствуя, как остатки утренней злости окончательно покидают меня, оставляя вместо себя странное, несвойственное мне чувство интриги. Развернувшись, я пошел обратно к конторке господина Локмана. Работа не ждала, но этот день уже определенно перестал быть серым и предсказуемым.
А:
Вторая глава перед вами! Пожалуйста не забывайте голосовать и оставлять свои прекрасные комментарии🐇